Итак — моё отражение. Если бы его увидел кто-то другой, то, естественно, принял бы меня второго за меня первого. До этого, мысль о том, как выглядит мой двойник, почему-то не возникала. Идентично? Похоже? Теперь убедился, что идентично. Только что волосы отросли настолько, насколько я позволяю им вырасти до очередной подстрижки, и нос слегка опухший. Но эти различия, повторяю, другой человек заметить не смог бы.
Я глядел на себя, вертел головой, поднимал и опускал руки и, наконец, подмигнул своему двойнику, или точнее, тройнику:
Привет, Андрюха. Добро пожаловать домой. В тюрьму-то неохота возвращаться? Нет? Ничего, мы ещё и дотуда доберёмся… Доберёмся… Доберёмся…
Изображение начинает расплываться, и я, не желая просыпаться, открываю рывком дверь и выбегаю в подъезд. Затем выскакиваю на улицу и с места устремляюсь в небо. Никаких проводов. Ничто не мешает. Двадцать метров — полёт нормальный. Лечу в сторону Тысячекоечной больницы и опускаюсь лишь тогда, когда убеждаюсь, что вновь отчётливо различаю предметы.
Место незнакомое. Какие-то дачные домики с крышами различной формы, и опять никого из людей. Именно в этот момент неожиданно резко и глубоко понял, кого хочу увидеть. Словно кто-то на ушко шепнул: «Тебе нужен Сашка Елагин, Сашка Елагин, Сашка Елагин…» Стою, оглядываюсь, а в голове засело: «Елагин, Елагин…» Даже просыпаясь, как бы повторяю эту фамилию.
ЕЛАГИН, ЕЛАГИН…
Открыл глаза и оглядел камеру. Не спал только Роман. Сидел за столом и читал книгу. Я спрыгнул со шконки и, подойдя к дальняку, взял в руку осколок зеркала. Ну, что ж, отличий почти никаких, волосы, правда, чуть короче, но дней через десять-пятнадцать станут такими же, как там. Погладил рукой стриженную под «ёжик» голову и справил естественные потребности.
— Что рассматриваешь? — повернулся в мою сторону Ромка. — Себя спросонья не узнаёшь?
— Ага, точно не узнаю. Который час? Проверка скоро?
— Выспишься ещё, времени хватит. Ложись.
— Ладно, буду досыпать, — забрался на шконку и укрылся одеялом. — До завтра.
— Одеколон!
— Нет ответа.
— Одеколон, подойди к два-семь! — Бертник стоял возле фрезы и орал на весь коридор. — Одеколон!
— Ну, что? — раздался вальяжный голос из-за двери.
— Одеколон, ты? — Владимир «убавил громкость». — Менты на коридоре есть?
— Пока что, нет.
— Тогда открой кормушку.
Кормушка открылась, и в дыре появилась упитанная физиономия «глав-птицы» всей тюрьмы, пассивного гомосексуалиста по кличке Одеколон.
— С наступающим вас (дело происходило в канун Нового года), — мило улыбнулся он.
— Ага, — буркнул Бертник. — Слушай, вот какое дело. Нужно срочно этот пакет передать в сто двадцать вторую хату Берёзе. А он тебе для меня тоже передаст пакет, ты его принеси сюда. Добро? А я тебе тут колбаски порезал, сальца, глюкозки. Как раз на Новый год пригодится. Завтра-то будете отмечать, наверное? Договорились?
— Давай пакет, — Одеколон посмотрел по коридору, не идёт ли мент.
— И ещё, слушай, поставь кого-нибудь из своих возле нашей фрезы. Пусть он тут моет или ещё чего изображает. Если коридорный появится, сразу должен маякнуть нам.
— А что вы тут делаете?
— Да мы тут игру одну затеяли — на спинах друг у друга катаемся. Ты бы вот спину свою подставил?
— Да я хоть жопу, — радостно сообщил Одеколон и опять улыбнулся.
— Вот это молодец! Вот это правильно! — поддержал его Бертник. — Ну, давай, неси. Я подожду.
Одеколон ушёл выполнять поручение, а Владимир собрал в газету сало, колбасу, конфеты и поднёс всё это к фрезе. Через несколько минут посыльный вернулся и просунул в камеру пакет, в котором что-то звенело. Пакет тяжёленький.
— Что это там у тебя, Володя, — кокетничая, как женщина, заглянул в кормушку Одеколон.
— Да так, лекарство от туберкулёза. На, держи хавку. Молодец, заработал. И подгони сюда кого-нибудь, как я говорил.
— А у тебя нет сигаретки, Володя, хорошей какой-нибудь?
— Есть, — Бертник протянул ему сигарету «Мальборо» из пачки, которую всегда носил с собой, хотя сам не курил. — Всё. Закрывай кормушку.
Через некоторое время мы услышали, как тряпка трётся о фрезу. Это посланный Одеколоном «сокамерник» стоял на фасоре, изображая мытьё двери.
Владимир достал из пакета две бутылки коньяка и ещё всякую снедь.
— Завтра нужно будет коньяк замастырить куда-нибудь, — Барон с интересом разглядывал импортные этикетки. — Шмон перед праздником устроят, как пить дать. Я уже договорился. Перед шмоном грелку коридорному отдадим. А сегодня нужно перелить и бутылки пустые через Одеколона на подвал отнести, выкинуть. Не могли что ли сразу слить? На хрена мне эти бутылки?