— Вот сегодня и поглядим, — выдохнул дым Козырь, и вместе с этим дымом сам по себе появился ответ на вопрос: «Как?» — Ночью пробиваем дорогу на три-восемь.
— Бесполезно, — уныло произнёс Валера, — они ментам стуканут.
— Не стуканут, — Андрюха сделал последнюю затяжку, затушил бычок, затем вытащил из тумбочки начатую пачку «Астры» и положил на шконарь рядом с сидевшим на полу опущенным. — Куришь? Тогда кури. И вот что… Если хочешь, оставайся в хате. Спать будешь на полу, на матраце, хавать из отдельной посуды, но трогать тебя никто не будет. Не бойся за это. Или переводись в отдельную камеру, к петухам, может быть так будет даже лучше. Выбирай. А теперь иди, нам поговорить надо.
Когда Валера отошёл, Козырь повернулся к Эдику:
— Где лучше всего пробивать стену?
— Да прямо через мою шконку. У них, с той стороны тоже всего один шконарь, легче мастырить будет.
— А струна в вашей семье где-то спрятана?
— У нас, у нас.
— Нужно просчитать, кто сегодня коридорный, — я принялся по дням вспоминать смены. — Не очкарик часом?
— Да вроде он, комсомолец, в жопе романтика, — усмехнулся Эдик. — Борец с нарушителями режима содержания. Хреново…
— Ничего, он молодой, обломается ещё, — закурил новую сигарету Андрюха. — Рахита на волчок поставим, тот ему мозги живо заморозит. Рахит — он может…
Часов в двенадцать ночи мы, обвесив шконку Эдика Курского простынями, принялись за работу. Пятьдесят человек по очереди крутили струну, вгрызаясь в стену, точно в забой. Не хватало только уголька… Когда прошли половину тоннеля, настырный коридорный, из числа тех немногих ментов, что выражение — «блюсти порядок» — принимают за чистую монету, заподозрил неладное.
— Отойди от двери, — командирским голосом приказал он Рахиту, который также смотрел в глазок, но со стороны камеры.
— А? Чё? — будто не понимая, что от него требуют, Рахит продолжал глаз в глаз разглядывать коридорного.
— От глазка отойди, говорю.
— Пожалуйста, гражданин начальник, — отодвинул голову на десять сантиметров.
— Совсем отойди.
— Командир, открой кормушку, скажу чего-то.
— Я сказал, от двери отойди!
— Командир, я вот гляжу на тебя, и знаешь, что думаю? Не с тобой ли мы в армии вместе воевали? Ты в каких войсках служил, в десантниках?
— Что, в карцер захотел?
— Всё, ухожу, ухожу… Хотел только со старым однополчанином пообщаться. Эх, Мишка, Мишка…
— Какой я тебе Мишка?!
— Так ты не Мишка? А по виду — вылитый повар из нашего полка. Слушай, может у тебя брат есть?
— Пошёл вон!!!
— Да ушёл уже, ушёл… Нет, ты не Мишка. Тот поспокойнее был, — Рахит медленно отходит от фрезы. — Пожалуйста, командир.
Коридорный несколько секунд осматривает камеру:
— Ну-ка, уберите занавески на крайней шконке.
— Зачем, командир? — выглядывает из-за простыни Кузнец.
— Уберите, я сказал.
Кузнец выбирается наружу и подбегает к фрезе:
— Командир, открой кормушку.
— Ещё один, — слышен недовольный голос из-за двери. — Зачем?
— Скажу что-то.
— Так говори и занавески убирай.
— Слушай, Миша, там, если честно, смотреть нечего.
— Да какой я вам Миша?
— Не Миша? А все почему-то — Миша, Миша… Там, понимаешь, мужчины… Ну, это… Того… В общем, понимаешь… Но, скажу тебе честно, по взаимной любви и без насилия.
— Где там? Ты чего несёшь?
— Ну, там, за занавесками.
— А ну, поднимите сейчас же!
— Да ты что, любитель таких сеансов? Чего там смотреть? Скука. Подумаешь, мужики трахаются.
— Я же, кажется, ясно сказал?!
— Мишка, ты что, маньяк, что ли?
— Какой я вам Мишка?!
— А на слово — маньяк — что, совсем не реагируешь?
Вся хата ржёт. Громкость, как в конюшне. Кузнец подходит к шконке и задирает простынь. Под ней в обнимку сидят и счастливо улыбаются, точно два младенца, лысый и блестящий Эдик Курский и небритый и беззубый пятидесятилетний молдаванин Стёпа. Слышно, как коридорный сплёвывает на пол, матерится и, закрыв волчок, уходит. Мы некоторое время прислушиваемся к затихающим шагам, а затем продолжаем работу. Пронесло…
Последние миллиметры дороги прокладывал сам Эдик. Когда струна прошла насквозь, он мощным движением подравнял стенки дыры, а затем вынул орудие труда, отложил его в сторону и, вытирая пот с головы, заглянул вовнутрь:
— Ой-ёй! Есть кто живой?
— Да, да, доброй ночи. Давно слышим, что бурите. Ждали… — раздался окающий нараспев голос.
— Серёга, ты что ли?