— Ну, что… Кто?
— Да давай я, — Эдик взял у него штырь и принялся тщательно обматывать тупой конец куском простыни. — У меня с этой ****ью свои счёты.
— Так, ладно, все разошлись, — Козырь поднялся со шконки. — Адрюха, скажи Батюшке, чтобы подозвал этого Коляна. Валера, — кивнул опущенному, — встань напротив дыры. Рахит — на волчок и не уходи пока всё не кончится. Ну…
Я наклонился к кабуре и позвал:
— Серёга, Серёга, ты здесь?
— Да, да, я слушаю. Это ты, Сибиряк?
— Иди, разбуди Коляна. Скажи, что мы тут разобрались, что к чему и решили, что он не виноват. Хотим, в общем, извиниться.
— То есть, как?
— А вот так. Зови, зови. Так и скажи — мы не правы и хотим извиниться.
Священник ушёл. Валера стоял в двух метрах от кабуры, чтобы его было видно. Эдик двумя руками крепко держал штырь параллельно дыре, чуть сбоку, так, что острие почти касалось начала дороги.
— Ну, что там ещё? — раздался вальяжный голос Коляна.
— Привет ещё раз, Колян, — я заглянул в дыру. — Слышишь, не держи на нас зла. Мы тут этого гребня повторно расспросили и поняли, что ты был прав.
— В чём прав? — сделал вид, что не понял тот.
— В том, что опустили его. Гляди, что мы с этим Валерой сделали. Вон он прямо перед кабурой стоит. Смотри…
— И что там, не разберу?
— Внимательней гляди, сейчас увидишь…
И В ЭТУ СЕКУНДУ КОЗЫРЬ КИВАЕТ ЭДИКУ, И ТОТ СО ВСЕЙ СИЛЫ ВСАЖИВАЕТ ШТЫРЬ В ТОННЕЛЬ МЕЖДУ ХАТАМИ…
От рёва, визга, крика — содрогается и просыпается вся тюрьма. Так ревёт медведь, когда охотник протыкает его сердце своим ножом. Так визжит боров, когда мясник режет его живого. Так кричит жертва, когда палач совершает над ней свой вечный обряд. ТАК ЗАКРИЧАЛ, ЗАВИЗЖАЛ, ЗАРЕВЕЛ КОЛЯ-КОЛЯН ИЗ СТО ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЙ КАМЕРЫ. И СРАЗУ ЗАМОЛК… Эдик еле вынул назад застрявший в черепе штырь. Штырь, добрых десять сантиметров которого окрасились в алый, нарядный цвет…
Эдик выбрасывает железный клинок через решётку во двор, а затем, нервно разминая пальцы, прыгает за стол. Мы быстро заделываем дыру и слышим, как по коридору гулко раздаются удары сапог бегущих ментов, а в дверь камеры три-восемь долбятся очумелые сокамерники жертвы. Через полчаса менты выясняют, откуда был нанесён удар, открывают фрезу, подлетают к стене и срывают маскировку. Затем старший тупо ухмыляется и, ни слова не говоря, выходит и выводит за собой всю бригаду.
— Даже бить не стали. Странно… — удивляется кто-то.
— Погоди до завтра, то ли ещё будет, — Козырь раздевается и ложится на своё место. — Спать хочу чего-то, — и натягивает одеяло на голову.
На той шконке, возле двери, не спит ночью никто. Под утро раздаются три осторожных удара по стене. Какой-то паренёк подходит к кабуре и объявляет:
— Тут Эдика Курского спрашивают.
Вместо Эдика подбегаю я:
— Да, да… Кто там?
— Это я, Сергей. А ты кто?
— Сибиряк.
— А, Андрюха… Ну, уделали нас менты. Хорошо избили. Но за дело потерпеть стоит. Эк вы его. Теперь вряд ли выживет. Кровища по всей хате вместе с мозгами. Его в санчасть понесли, да какая теперь санчасть… Ну, ладно, держитесь, завтра за вас возьмутся. Храни вас… А, впрочем, о чём это я… Ну, пока…
Утром на проверку собрались все менты, какие были в тюрьме. Офицеры, во всяком случае, точно. Не говоря ни слова, перевернули вверх дном всю камеру. Затем режимник, выйдя из хаты в коридор, остановился возле ряда людей и, сверля взглядом каждого в отдельности, медленно произнёс:
— Чьё место возле стенки?
Полное молчание…
— Я спрашиваю: кто спит возле стенки под окном?
Молчание…
— Шконка возле решки чья? Если вы по-русски не понимаете…
И вдруг раздаётся тихий голос из строя:
— Моя шконка.
Режимник удивлённо оглядывает подследственных:
— Кто это там пищит? Ну-ка, выйди сюда.
Из самого конца ряда выходит отдельно стоявший Валера и застывает на месте.
— Пойдём-ка со мной, — режимник пальцем манит Валеру и вместе с опущенным заходит в хату. Несколько минут оттуда ничего не слышно. Стоявший с краю возле фрезы Тулип попытался, было, заглянуть, но тут же, получив по голове дубинкой, от своей затеи отказался.
И неожиданно, точно что-то лопнуло, прорвалось! Шум, топот, паника, менты забегают в камеру, мы за ними, те пытаются задержать пятьдесят рвущихся в хату зеков, но всё равно их сметают, и в одно мгновение все — подследственные и менты застывают на пороге…