Сегодня Курва-Пызда-Коммунизда принимал у одной из групп, в которую входил я, весьма необычный тест. Он рассадил двенадцать волонтёров в классе, дал каждому листок бумаги и карандаш и предложил нарисовать дерево. Причём указкой показал на плакат, где красовались ёлка и пальма, обе перечёркнутые красной линией, поясняя, что два этих вида рисовать запрещено. Впрочем, у всех на листочках, на разных языках (у меня на русском) всё разъяснялось. Затем КПК вышел из класса и вернулся через пятнадцать минут.
Дерево, которое требовалось нарисовать, было выцарапано на так называемой русской лавке (на территории, занимаемой волонтёрами, находилось всего две лавки, одна русская, другая польская, нас да поляков традиционно было больше всех), и поэтому все русскоязычные волонтёры рисовали одинаковое дерево — фаллосообразный тополь. Я быстро набросал две линии ствола, купол-крону и черканул полосу, подразумевающую землю. Всё.
Спустя десять минут волонтёрам стало скучно, и они принялись дорисовывать недостающие, по их мнению, детали картины. Мой сосед-бразилец сосредоточенно выводил рядом с деревом сначала людей, потом каких-то животных, потом солнце в небе. Он не видел, что было изображено на русской лавке. После развода его отправили домой в Бразилию…
Грузин Гиви, конечно же, видел, но не помнил. Кроме того, он почему-то нарисовал запрещённую ёлку. Чем руководствовался Гиви — сказать трудно, но вернувшийся в класс КПК руководствовался собственным пониманием процессов протекающих в армейской среде. Он сразу влепил грузину затрещину, в результате которой последний оказался на полу.
— Ты что, курва-пызда-коммунизда, читать не умеешь? — округлив глаза, на неплохом русском прорычал капрал-шеф. — Я же сказал, курва, что это не рисовать!
— Я на русском не читаю, — обиделся Гиви. — Я только на грузинском.
— Ах, на грузинском, курва пызда… Опозисьён!
Гиви долго отжимался от пола, а после обеда, пожелав всем оставшимся фак-ю по-грузински, вслед за художником бразильцем отбыл на цивиль.
Я же подзалетел. Капрал-шеф, заместитель начальника столовой, в момент, когда будущие воины закончили приём пищи, указал пальцем именно на наш стол, а из этого следовало, что все двенадцать человек за ним сидящие останутся мыть посуду, пол и производить другую не менее приятную работу. Хитрый десантник Михаил улыбнулся из-за соседнего стола и пожелал достойно провести время.
Посуду, конечно же, мыли не вручную, впрочем, и армия была не советская. Всё равно, провозились возле машины часа три. Но самое примечательное заключалось в том, что и вечером, хоть я сел за другой стол, мне «повезло» опять. И утром тоже…
Старшим посудомойщиком назначили какого-то франкофона. Вообще, отношения франкофонов (французов, бельгийцев и представителей других наций, говорящих на языке цивилизованной страны, которую необходимо защищать от варваров) и нефранкофонов (славян, китайцев, англичан и прочих язычников) — это, пожалуй, ахиллесова пята легиона. Об этом позже… Так вот этот франкофон, в силу специфики своего менталитета, воспринял назначение всерьёз и принялся командовать.
Когда он в очередной раз попытался забрать у меня тряпку, дабы показать, как правильно протирать стол, я запустил этой тряпкой в своего временного начальника. Не убил, конечно, но вот пнул сверху по голове зря… Франкофон убежал жаловаться.
Старший дежурный по столовой также оказался франкофоном. Он, разумеется, принял сторону моего респектабле (респектабле, бля…) и отправил сибирского волонтёра в расположение. Но в расположении старшими дежурными были в этот день два капрала — поляк и словак, которые, в свою очередь, не любили франкофонов. Выслушав моё объяснение, они не стали докладывать об инциденте (хотя должны были) вышестоящему начальству, а просто отпустили меня отдыхать за корпус. Франкофона вскоре отправили на цивиль…
— Значит, стуканул на тебя француз? — Миха разделся по пояс и развалился на русской лавке рядом со мной. — Жарко, однако.
— Он не стуканул, у них такое понятие отсутствует. Он вовремя доложил начальству о единичном случае невыполнения приказа. Тебе что ли рассказывать. Ты же бывший офицер?
— Я офицер другой армии. Русской.