Данович тем временем пристал к болгарину: «Расскажи, да расскажи, как тебя девка подставила». Причём общались они то на болгаро-русском, то на испанском языках. Удивительное дело, за полтора месяца проведённых в Испании я выучил язык этой страны едва ли не лучше, чем за много месяцев проведённых во Франции — французский. По крайней мере, говоривших на испанском «братьев-славян» понимал.
Гороховую кашу, в покрытой целлофаном пенопластовой коробочке, и два коричневых сухарика Данович долго хвалил и даже в виде шутки попросил добавку. Шутку оценили, добавку не дали…
Потом он принялся монетой выцарапывать на поверхности нар своё имя. Причём, сагитировал присоединиться к нему почти всех сокамерников. Многие заинтересовались и также оставили на память автографы.
— Комо тэ яма? — он старательно вывел на краске: «Свободу советским узникам!» на русском языке и повернулся к безучастно сидевшему китайцу. Тот в ответ лишь скромно улыбнулся. — Ага, не скажешь. Тогда назовём тебя Линь Ту Хунь. Нравится Линь Ту Хунь? Так и напишем: «Свободу узнику Линь Ту Хуню!» А ты, Андрюха, почему не расписываешься? Фантазии не хватает? Сейчас придумаем что-нибудь…
Данович выцарапал последнюю надпись: «Здесь томились Андрюха Сибиряк и Эдик не сибиряк». Затем поставил дату и, наконец, угомонился и присел на своё пальто.
— Ты чего такой печальный?
— Да нет, нормально всё, — я в очередной раз потянулся, разминая затёкшие суставы. — На душе муторно, как-то…
— Давай общаться, чтобы муторно не было.
— Давай…Только мне от нашего общения что-то совсем невесело становится. Да и тебе тоже.
— Почему? — он покрутил пальцами пустую пачку Мальборо. — Много ведь тем для разговоров существует.
— Ты мне, кстати, тогда в Париже обещал про «антигосударство в государствах» рассказать. Помнишь? Я, до того, там же в Париже, в баре, с интересным человеком познакомился. Рабинович Серёжа. И, что самое примечательное, здесь в Испании, в Севилье его обнаружил. Он на «политику азюль» подал прошение и живёт там в общаге для бомжей. Так вот Серёга документы подделывает, один к одному. Любые паспорта за пять минут. Печати от руки рисует, шрифты. За это его в Совке КГБешники дергали. Золотые руки у парня. Но он при своём таланте, утверждает, что честно жить хочет, по закону. И очень удивляется, что в России во все времена героями и яркими историческим личностями были не политики и труженики-созидатели, а бандиты и разбойники. Что дети ни на Столыпина и Гагарина хотят походить, а, как он выразился, на Михася с Япончиком. И ведь правильно говорит…
— Ну, предположим, обобщать вот так тоже неправильно. Михайлов — это Михайлов, а Иваньков — это Иваньков. Абсолютно разные люди. И судьбы разные и делом разным заняты, — Данович скомкал пачку, швырнул её на пол, а потом усмехнулся. — Этот твой знакомый, как, кстати, ты сказал его фамилия? Рабинович? Настоящая фамилия или здесь уже придумал? Не знаешь? Так вот, он так заговорил, потому что за него органы взялись. А до этого он, наверняка, подделывал бумаги, клал бабки в карман и жил припеваючи, не вспоминая, что жить-то честно надо. А как менты за задницу схватили, так он сразу историю страны ругать начал и о законе вспомнил. И здесь плачется: «Ой, как меня в России по политическим мотивам преследуют… Помогите!». А что касается разбойников, так ведь это не только у нас их героями признают. А Робин Гуд? А Спартак? Его ведь тоже в своё время бандитом считали. Нарушил конституцию, подговорил рабов уничтожить законную государственную систему. Кто он? Если бы сейчас такой появился, его бы разве героем назвали? Про Робина Гуда я даже и не упоминаю. В той же Англии посадили бы лет на пятьдесят и плевать на то, что потом, может быть, его подвиги писатели в романах воспевать будут. Так вот, кто они эти Степаны Разины и Робины Гуды, герои или бандиты?
— А если всё же наше время взять?
— А в чём отличие? Наше время, не наше… Дело не во времени. Дело в людях. Одним нравится сложившаяся система, а другие её хронически воспринимать не могут. И если вторые поменяются местами с первыми, то первые, ранее положительные, лояльные граждане, автоматически попадут в разряд разбойников, и некоторые со временем станут героями. Или антигероями, с какой стороны посмотреть. Всё условно… А дети на оппозиционно настроенных к системе субъектов не потому хотят походить, что у них денег много и пальцы в разные стороны торчат, — это не показатель, у государства всегда и денег больше, и пальцы мохнатее, — а потому, что здесь присутствует элемент романтики. Система, конечно, тоже всегда пытается ореол романтики к деяниям своих слуг прилепить, через фильмы о бравых полицейских, например. Но какая может быть романтика в работе цепных псов? Гав, гав, и на хозяина оглянулся: видит, нет, как я стараюсь?.. Коммерсантов мы уже с тобой обсуждали, не может человек, во главу угла тягу к наживе поставивший, героем быть. Политик? Это человек, который сознательно ввязался в игру, где правила разрешают обманывать, кидать и уничтожать, как противников, так и соратников. Грязь. Личность, у которой нет никакого внутреннего табу, может стать героем? Нет. Даже если грязь засохнет и отвалится, политик никогда не сможет отмыться внутренне. Его всегда будет тянуть в удобную лужу. Что касается людей творческих, то они не могут являться героями. У них другое предназначение — воспевать деяния героев. Вот, работяги — труженики села, сталевары, машинисты, как категория, конечно, в большинстве своём люди хорошие, чистые, но для постамента, увы, этих качеств явно недостаточно. Кто остаётся, для облачения в мантию героя? Правильно, разбойники, — Данович хитро улыбнулся. — Вроде тебя.