Талолаев сидел на стуле возле перевёрнутого сервировочного столика и, глубокомысленно посматривая на растущие из паласа солёные помидоры, курил сигарету. Дымил не меньше «тауросового поручика». За окном светило солнце.
— Доброе утро, Данилыч, — не вставая, поприветствовал я хозяина квартиры.
— Угу, — неопределённо промычал тот.
— Давно проснулся?
Экстрасенс ответил не сразу. Подумал какое-то время. А затем сам задал встречный вопрос.
— Ты зачем цветок с балкона скинул? В кого метил хоть?
Приподнялся на локтях и, стараясь не наступить в разбросанные по всему полу соленья и окурки, спустил вниз ноги.
— Чего это ты говоришь такое? Мы же вчера трезвые были.
— Да? А за Соломоном кто гонялся с гитарой наперевес? Где он, кстати, сейчас?
— Спит, наверное, в спальне… А что ты на меня так смотришь?
— Он бы уже давно проснулся и орал ходил. Вспоминай, давай, не выпустил ты его в подъезд случайно? Или не случайно. Я уж боюсь про балкон спрашивать. Может быть, ты не только цветочными горшками швырялся.
Возникшую неловкую ситуацию я попытался немного смягчить тем, что принялся собирать с пола и складывать на столик расплющенные помидоры.
— Да сходи же уже в подъезд, посмотри! — не выдержал и минуты моих стараний парапсихолог.
Бросил возню с соленьями и вышел за дверь. Рыжего кота нашёл на самом верхнем этаже. Тот, увидев своего «спасителя», заблажил, точно во время кастрации без наркоза. В руки, разумеется, не давался. Зато Данилович, увидев любимое домашнее животное целым и невредимым, заметно подобрел. И даже сам закончил уборку помещения. В холодильнике, кстати, нашлась практически не начатая бутылка «родимой»…
— Сначала ты вполне адекватный был, — после «лечения» помог восстановить событийный ряд Талолаев. — Мы вместе на остановку сходили, в павильон. Ты пару песен спел. Вполне пристойно. Потом, правда, соседи начали по батарее стучать, но тебя уже было трудно остановить. Про цветы и Соломона сам знаешь. В общем, нормально, творчески посидели.
— Как творческий человек с творческим человеком.
— Ну, вроде того…
— А меня опять гости посещали. Душить пытались.
— И что ты?
— Вспомнил твои рассуждения про пьяные мозги, и следствия подобного опьянения. Только не сильно подействовало. Как душили, так и продолжали душить. Пока не проснулся. И вот ещё что вспомнилось. Раньше, когда я, тоже по-пьяному делу, засыпал, меня какие-то сущности, надо сказать довольно мерзкого вида, из второго тела вытаскивали. Хорошо, проснуться удавалось. Так что, не действует на практике твоя теория.
— Может, у тебя белая горячка? Ты сколько дней пьёшь?
— Да только вчера и с тобой, — взял в руку налитую рюмку. — И сегодня ещё…
Площадь была многолюдной. Мужчины в белых тюрбанах. Женщины в паранджах. Всадники с колчанами за спинами, погонщики верблюдов. Азия…
Покружил над головами, понаблюдал за реакцией народа. Реакция отсутствовала. Либо меня не видели, либо летающие русские в их государстве в порядке вещей.
Для посадки выбрал небольшой свободный пятачок рядом со стеной самого большого здания. Подошёл и погладил одиноко стоящего верблюда. Животное лениво пережёвывало жвачку и также лениво повернуло голову в мою сторону.
— Бяша, — почему я назвал верблюда именно так? Наверное, потому, что моя бабушка этим кличем обычно овец домой заманивала. — Бяша, Бяша…
«Кораблю пустыни» такое имя пришлось по душе. Жевать он начал с гораздо большим вдохновением. Хотел, было, оставить животное в покое, но тут заметил под ногами верблюда валяющийся в пыли медный кувшин. Вроде тех, которые в восточных сказках присутствуют и являются ключом для развития сюжета. Я, в своё время, о такой тюрьме для особо строптивых джинов любопытному Роберту историю сочинил. Опять же, Старик Хаттабыч…
— А что это, Бяша, за посудина такая интересная? Дай-ка посмотреть, — подлез под брюхо и протянул к кувшину руку.
Бяша, до сего момента представлявший собой образец воспитанности, вдруг взбрыкнул с явным намерением попасть копытом в висок. Хорошо, не попал.
— Ты что творишь, скотина парнокопытная? А ну, стоять! — прикрикнул я на своенравного горбатого азиата.
Тот и не думал стоять. Наоборот, принялся изображать из себя необъезженного мустанга. Со стороны картина рисовалась презабавная: Верблюд верхом на человеке. Если бы не сон…