— А что это он показал?
— Он дал понять, что очень меня уважает, трень-брень. Очень… Пошли.
Пиндюлями, как и предполагалось, мы огреблись сполна. Марина разводила руки в стороны и выговаривала всё, что думает обо мне и дочке. Глаза, впрочем, при этом оставались добрыми. Папаня также не выглядел слишком уж разъярённым. Через пару минут страсти улеглись, и все успокоились.
— Где хоть были-то? — улыбалась Марина. — Меня отослали, а сами…
— Мы совершали хулиганский поступок, — серьёзно отвечала дочь, — и встречались с Вадиком, который избил Марго, которая за ним таскалась, а потом сказал, что пошутил.
— Не выдавай тайну, — хлопнул я легонько по её голове ладошкой. — Мы просто гуляли по Арбату.
— Понятно. Ну, проходите. Стол накрыт. — Марина кивнула головой в сторону большой комнаты.
Я взял на руки Иринку, слегка подбросил её в воздух и занёс в квартиру.
— Эх, Марина, кабы была твоя дочь лет на пятнадцать постарше, непременно бы женился.
— У тебя ещё всё впереди. Через пятнадцать лет вернёмся к этому разговору. А сейчас давай твой приезд отметим, — и повернулась к бывшему мужу. — Леонид, ну же, ухаживай за гостем.
— Не надо за мной ухаживать. Я человек самостоятельный. В том плане, что за стол и сам могу усесться. Вот только кушать не хочу. Мы с Ириной уже перекусили. Правда?
Девочка согласно кивнула головой.
— Я позвоню от вас, если можно. И потом, видимо, уеду. Так что, извините.
— То есть, как? — наклонила голову вбок хозяйка. — Мы его ждём, ждём. А он заскочил на минуту и убегает. Нехорошо…
— И сказку недорассказал! — пропищала Ирочка.
— И выпить бы за знакомство, — указал на накрытый стол Леонид.
По очереди оглядел всех троих:
— Позвонить-то хоть можно?
— Да, конечно, звони. Почему спрашиваешь? — Марина указала на телефон.
— Сказку, видимо, придётся рассказать, — улыбнулся ребёнку и, подняв трубку, набрал нужный номер. — А вот пить не могу. Честно не могу. Вы выпейте за меня и за своё здоровье. А мне сейчас нельзя.
Раздались гудки, а затем знакомый, тихий голос:
— Алло… Алло?
Положил трубку на место:
— Нужно ехать.
— А сказку? — опять напомнила Иринка.
— Может быть, посидим немного, пообщаемся? — Леонид недоумённо посмотрел на бывшую жену, а затем вновь на меня. — Мне с вами поговорить хотелось, — особенно налегал на слове «поговорить». — С глазу на глаз, если можно. На балконе устроит?
— Устроит.
Солнце скрылось за крышами домов. Близились сумерки. Леонид достал пачку сигарет и протянул мне.
— Не курю, спасибо, — я облокотился на ограждение балкона.
— А я закурю, если не возражаете?
— Давай уж, на «ты». Естественнее будет.
— Давай.
Он затянулся и некоторое время ничего не говорил, точно собирался с мыслями. Наконец, выдохнул дым.
— Я вот о чём, — опять пауза. — Я понимаю, что ты подружился и с Мариной, и с дочерью. Но всё же, видимо, за любые услуги нужно платить. В том числе и за лечение. Поэтому, хотел бы сам… В общем, сколько это стоит? Только говори сразу, Андрей, не стесняйся. Я человек не бедный и за добро… Сколько скажешь, столько и… Разумеется, в разумных пределах.
Поглядел я в небо. В небо я поглядел. Поглядел в небо я…
— Парит. Наверное, дождь будет, — и, обернувшись к собеседнику. — А в разумных пределах, это сколько?
— Ну… Это в разумных пределах.
— Лаконичный ответ. А если я запрошу очень много?
Он опять затянулся:
— Думаю, мы сумеем договориться, — и опять стряхнул пепел вниз.
Я потянулся, хрустнул суставами и повернулся ко входу в помещение:
— Пойду. Поздно уже, а ведь ещё сказку Иринке рассказать обещал, — и шагнул прочь с балкона.
— Ну, всё-таки? — он остановил меня и, выжидая, посмотрел в глаза.
— Понимаешь, Леонид, я уже своё взял, — и ушёл с балкона, оставив его в недоумении.
Девчонки сидели на диване, ждали нас. Леонид продолжал «курить».
— Ну что, моя будущая невеста. Ты готова выслушать продолжение истории, происшедшей на самом краю света?
— Что, прямо сейчас? — отозвалась «будущая невеста».
— Конечно сейчас. Устраивайся поудобнее и слушай, оттопырив уши.
Я перевёл взгляд с дочери на мать, потом обратно и щёлкнул пальцами…
— Ты знаешь, о чём я пою? Я пою не о Луне. Большой. Жёлтой. С голодными глазами. Холодной, но готовой сжечь одновременно. И холод ли это или нестерпимый жар — не понять поющему песню. Я пою не о Небе. Чёрном. Низком. Близком. И в то же время — Огромном. Недоступном. Проглатывающем певца в тот момент, когда он только, только начинает понимать, что же есть такое — Небо. Я пою не об этом. И всё же я пою и о луне, и о небе, и даже о тебе. В моей песне нет слов. Её не понять тому, кто хочет найти в ней скрытый смысл, осознать, о чём песня. Эту песню необходимо прочувствовать. Эту песню необходимо прожить. Я сам не знаю, о чём моя песня, но совершенно уверен, что она живёт во мне, а я живу в ней. Волчья песня. Песня Любви. Песня Ненависти. Любовь и Ненависть — два основных компонента образующих Жизнь. Следовательно моя песня — песня Жизни.