— На меня?
— На тебя, на тебя. Ты ведь у всех про Хазара расспрашиваешь?
— А ты откуда знаешь?
— Да вся хата уже знает, не я один. Не догадываюсь, какие у тебя расклады и зачем тебе Хазар нужен, мне это не интересно и, если честно, всё равно, но вот желающие подобную тему раздуть могут появиться. Так что, смотри. Здесь — тюрьма…
— А… Вот оно что?.. — я щёлкнул языком и посмотрел через сетку на бдящего дубака с автоматом Калашникова в могучих руках. — Ну, это дело поправимое. Насчёт Хазара спрашивал потому, что кроме него и своего подельника в Воронеже не знаю никого. Если бы как-то весточку ему на волю дать, глядишь, может быть, помог чем. Гревом, адвокатом. Только, походу, всё впустую. Никто не знает ничего или делают вид, что не знают. Не по тюрьме же отписывать?
— Ты это серьёзно? — Юрий почесал рыжую голову. — Тут, видишь, какая закавыка… Я сам о нём подробно не знаю, но если ты правду говоришь, что с Хазаром знаком, то можно было бы смотрящему отписать, а там решить, что к чему. Юрик-Дух если его знает или хотя бы что-нибудь знает, то найдёт возможность переслать мульку на волю. Только стоит ли? Столько шуму поднимется, а тебя, может быть, выпустят скоро. Дело-то пустяковое, хотя… — он вновь задумался на ходу.
— Да не забивай голову, — махнул я рукой. — Придумаю что-нибудь. Это… Я сегодня у следака был. Он говорит, что дело закрывать будет, но я на обследование напросился, по поводу «съехавшей крыши». Может быть, на вольную больницу уйду.
— Какое обследование? Закосматить решил? — Серёга уже несколько минут стоял в углу дворика.
— Попробую, может что получится. Не получится, так на диете посижу хотя бы немного.
— И что, есть на что косить? — приподнял бровь Юрик.
— Ещё бы. На психопатию, — и солидно развёл в стороны руки.
— А… Психопатия… — передразнили в голос оба арестанта. — Ну, пакосмать, пакосмать. Всё равно делать нечего. Глядишь, и вправду на вольную больницу увезут, — Макар улыбнулся. — Или в дур-хату к настоящим психам, там точно крыша съедет набок, — загоготал Серёга. — А может, у тебя уже съехала? А? Ну-ка повернись, погляди влево-вправо. У нас тут один косматил, так его менты дубинками лечили. Лучше всяких таблеток. Сотрясение мозга получил, сразу выздоровел, — и опять оба заржали.
— Га-га-га, — передразнил их я. — Подсказали бы лучше, что да как.
— Начнёшь косматить, подскажем, — у Юрика поднялось настроение, и даже, как будто показалось, что нудные звуки «чарующего» горлового пения, доносившиеся из репродуктора, уменьшили громкость своего звучания. — Когда он только устанет, этот погонщик верблюдов?
— Не верблюдов, а оленей, — умно поправил Сергей.
— О, ещё один знаток прекрасного. Куда деваться? — Макар хлопнул себя по ногам. — Ты мне уже надоел со своей мудростью. Как бочка в затычке, что ни скажу, сразу лезешь умничать.
— Ага, точно бочка в затычке, — хмыкнул Чернов. — Бочка в затычке… Сам придумал или тоже по радио услышал?
— По телевизору, — низким голосом отпарировал Юрик.
Серое небо навалилось на сетку и продавило её своей многотонной тяжестью. Рыхлый морозный снег хрустел и отсчитывал километры и похожие друг на друга дни. Стены дворика сжимались и разжимались, стараясь поймать в ловушку, раздавить и сожрать хватающиеся за жизнь, вездесущие, но сжатые в пространстве электроны, нейтроны и протоны незамерзающей машины времени. Движение по вытоптанной в снегу колее. Зимнее движение.
Примерно месяца четыре назад, в сто двадцать седьмой камере, один из молодых арестантов вскрыл себе на руке вены бритвочкой. Произошло это ночью. Пока достучались до коридорного, пока коридорный выяснил, что от него хотят, весь пол оказался залитым кровью. Минут через двадцать пацана утащили в санчасть. Утром привели назад зашитого, но зашитого как-то не так. Не так настолько, что рука обиделась и начала незамедлительно гнить. Спустя две недели додумались снова показать парня тюремным врачам. Парня не видели долго… Недавно он передал весточку, что на суде его признали невиновным в угоне автомобиля и оправдали. Пацан был счастлив. Руку ампутировали…