В сущности, то, что говорят Люсьен и папа, накладывается одно на другое. Все несчастны, все могут обрести счастье: что в лоб, что по лбу. Могу ли я объяснить Катрин: люди не так уж несчастны, раз они дорожат жизнью? Лоранс колеблется. Это то же самое, что сказать: несчастные не несчастны. Разве это правда? Голос Доминики прерывается всхлипами и воплями; жизнь ей отвратительна, но она вовсе не хочет умирать: вот несчастье. А бывает такая пустота, такой вакуум, от которого кровь леденеет, который хуже смерти, хотя ты предпочитаешь его, раз не кончаешь с собой: я столкнулась с этим пять лет тому назад и по сей день испытываю ужас. Если люди убивают себя – он попросил бананы и полотенце, – значит существует нечто, что хуже смерти. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в его сердце за мгновение до этого.
Нет, говорит себе Лоранс, приходится сделать вывод, что папины ответы годятся лишь для него самого; он всегда ко всему относился стоически – к почечным коликам и операции, к четырем годам лагеря для военнопленных, к маминому уходу, хотя это и причинило ему много горя. Он один способен находить радость в той уединенной, суровой жизни, которую избрал для себя. Хотела бы я владеть его секретом. Может, если бы я его видела чаще, дольше…
– Ты готова? – спрашивает Жан-Шарль.
Они спускаются в гараж; Жан-Шарль открывает дверцу.
– Дай я поведу, – говорит Лоранс. – Ты слишком нервничаешь.
Он добродушно улыбается:
– Как хочешь, – и садится в машину рядом с ней.
Объяснение с Вернем, очевидно, было не из приятных; он ничего не рассказывал, но сидел мрачный и вел машину так, что с ним опасно было ехать – гнал вовсю, резко тормозя и злясь по малейшему поводу. Еще немного, и позавчера газеты имели бы возможность в очередной раз сообщить, что автомобилисты набили друг другу морду.
Недавно в Пюблинфе Люсьен блестяще объяснил психологию человека за рулем: ощущение неполноценности, потребность компенсации, самоутверждение, независимость. (Он сам водит очень хорошо, но на безумной скорости.) Мона прервала его:
– Я вам сейчас объясню, почему все эти воспитанные господа за рулем превращаются в скотов.
– Почему?
– Потому, что они скоты.
Люсьен пожал плечами. Что она этим хотела сказать?
– В понедельник я подписываю договор с Монно, – говорит Жан-Шарль весело.
– Ты доволен?
– Еще как! Все воскресенье буду спать и играть в бадминтон. В понедельник начинаю действовать.
Машина выезжает из тоннеля. Лоранс увеличивает скорость, не отрывая взгляда от зеркала. Обогнать, уступить, обогнать, обогнать, уступить. Субботний вечер: последние машины покидают Париж. Она любит вести машину, и Жан-Шарль не страдает пороком многих мужей: что бы он ни думал, замечаний не делает. Она улыбается. В конечном счете у него не так уж много недостатков, и, когда они едут бок о бок, у нее часто возникает иллюзия, хотя она знает ей цену, что они «созданы друг для друга». Она принимает решение: на этой неделе поговорю с Люсьеном. Вчера он снова сказал ей с упреком: «Ты никого не любишь!» Правда ли это? Нет. Он мне нравится; я порву с ним, но он мне нравится. Мне, в общем, все нравятся. Кроме Жильбера.
Она сворачивает с автострады на узкую пустую дорогу. Жильбер будет в Февроле. По телефону голос Доминики звучал торжествующе: «Жильбер будет здесь». Зачем он приедет? Может, решил поставить на дружбу? Это ему не поможет, когда правда выйдет на свет. Или он явится именно для того, чтобы все сказать? Руль под пальцами Лоранс влажнеет. Доминика продержалась последний месяц только потому, что сохраняла надежду.
– Я спрашиваю себя, почему Жильбер согласился приехать?
– Может, он отказался от своих матримониальных планов.
– Сомневаюсь.
День холодный, серый, цветы увяли; но окна сияют во мраке, в гостиной дрова пылают ярким огнем; народу мало, общество, однако, изысканное: Дюфрены, Жильбер, Тирион с женой. Лоранс знала его с детства – он был коллегой отца; теперь он самый знаменитый адвокат Франции. Поэтому не приглашены Марта и Юбер. Они недостаточно представительны. Улыбки, рукопожатия; Жильбер целует руку, которую Лоранс отказалась ему подать месяц назад; он смотрит на нее многозначительным взглядом, предлагая:
– Хотите выпить чего-нибудь?
– Немного погодя, – говорит Доминика. Она хватает Лоранс за плечо. – Поднимись сначала причесаться, ты совершенно растрепана.
В спальне она улыбается:
– Вовсе ты не растрепана. Я хотела поговорить с тобой.
– Неприятности?
– Что за пессимизм!