Глаза Доминики блестят. Она немного чересчур элегантна: блузка в стиле начала века и длинная юбка (кому она подражает?). Она говорит возбужденно:
– Представь себе, что я узнала, где собака зарыта.
– Да?
Как может Доминика сохранять кокетливо-вызывающий вид, если она знает?
– Держись, ты здорово удивишься. – Она делает паузу. – Жильбер вернулся к своей старой пассии – Люсиль де Сен-Шамон.
– Почему ты так решила?
– А меня просветили. Он все время торчит у нее, проводит уик-энды в Мануаре. Странно, правда? После всего, что он мне о ней рассказывал! Хотела бы я знать, как ей это удалось. Я ее недооценивала.
Лоранс молчит. Несправедливое превосходство того, кто знает, над тем, кто не знает. Тошнотворно. Открыть ей глаза? Не сегодня, когда дом полон гостей.
– Может, это не Люсиль, а какая-нибудь ее приятельница.
– Как же! Станет она поощрять идиллию Жильбера с другой. Теперь понятно, почему он скрывал ее имя: боялся, что я расхохочусь ему в лицо. Не понимаю я этой прихоти. Но во всяком случае, это ненадолго. Раз Жильбер бросил ее, познакомившись со мной, значит у него были на это свои причины, они остаются в силе. Он вернется ко мне.
Лоранс ничего не говорит. Молчание затягивается. Это должно было бы удивить Доминику, но нет: она слишком привыкла задавать вопросы и сама отвечать на них. Она говорит мечтательно:
– Надо бы послать Люсиль письмо с подробным описанием ее анатомии и вкусов.
Лоранс подскакивает:
– Этого ты не сделаешь!
– Было бы забавно. Как у нее вытянулась бы физиономия! И у Жильбера! Нет. Он бы не простил мне этого до самой смерти. Я избрала противоположную тактику – стану предельно милой. Отвоюю потерянное. Я очень рассчитываю на нашу поездку в Ливан.
– Ты думаешь, поездка состоится?
– Как? Разумеется! – Голос Доминики повышается. – Он давным-давно пообещал мне отпраздновать Рождество в Баальбеке. Все об этом знают. Не может же он теперь смыться.
– Но та, другая, будет против.
– Я поставлю вопрос ребром: или он со мной едет, или я отказываюсь встречаться с ним.
– Шантажом ты его не возьмешь.
– Он не хочет меня потерять. Эта история с Люсиль гроша ломаного не стоит.
– Зачем же он тебе сказал об этом?
– Отчасти из садизма. И потом, он хочет располагать своим временем, уик-эндами особенно. Но ты видишь: стоило мне проявить настойчивость, и он явился.
– В таком случае поставь вопрос ребром.
Может, это выход. Доминика получит удовлетворение от мысли, что отношения разрывает она. А позднее, когда она узнает правду, самое тяжелое уже будет позади.
Гостиная гудит от смеха, раската голосов, они пьют вино, виски, мартини. Жан-Шарль протягивает Лоранс стакан ананасового сока.
– Ничего дурного не случилось?
– Нет. Но и ничего хорошего. Посмотри на них.
Жестом собственницы Доминика положила ладонь на руку Жильбера.
– Подумать только, что ты не был здесь три недели. Ты слишком много работаешь. Надо уметь отдыхать.
– Я умею, – говорит он равнодушно.
– Нет, не умеешь. По-настоящему растормаживает только деревня.
Она улыбается ему с шаловливым кокетством, это ново и вовсе ей не идет. Она говорит очень громко.
– Или путешествия, – добавляет Доминика. И, не отпуская руки Жильбера, сообщает Тириону: – Мы собираемся провести Рождество в Ливане.
– Великолепная мысль. Говорят, там потрясающе.
– Да. По-моему, забавно будет встретить Рождество в жарких краях. С Рождеством всегда ассоциируется снег…
Жильбер ничего не отвечает. Доминика натянута как струна и может сорваться от одного слова. Он, должно быть, чувствует это.
– Нашему другу Люзаршу пришла в голову очаровательная идея, – говорит госпожа Тирион, блондинка с певучим голосом. – Сочельник-сюрприз. Он сажает двадцать пять приглашенных в самолет – и мы не знаем, где приземлимся: в Лондоне, в Риме, в Амстердаме или еще где-нибудь. Естественно, он заказал столики в самом красивом ресторане города.
– Забавно, – говорит Доминика.
– Обычно люди не слишком изобретательны, когда дело касается развлечений, – говорит Жильбер.
Еще одно слово, утратившее смысл для Лоранс. Иногда в кино ей интересно, смешно. Но развлечения… А Жильбер развлекается? Сесть в самолет, не зная, куда он летит, развлечение ли это? Может, подозрения, возникшие у нее на днях, обоснованы?
Она присаживается к Жан-Шарлю и Дюфренам, устроившимся возле камина.
– Жаль, что в современных зданиях камин – недоступная роскошь, – говорит Жан-Шарль.
Он глядит в огонь, отблески которого пляшут на его лице. Он снял замшевую куртку, расстегнул ворот спортивной рубашки; он кажется моложе, менее скованным, чем обычно. (Впрочем, и Дюфрен в своем велюровом костюме – тоже, или тут дело только в одежде?)