– Ну уж нет! То, что прекрасно, – прекрасно! – говорит госпожа Тирион с таким пафосом, что на мгновение все замолкают. Потом все начинается сначала…
Как обычно, Лоранс путается в собственных мыслях; она почти всегда не согласна с тем, кто говорит, но поскольку они все расходятся между собой, то, противореча всем, она противоречит самой себе. Хотя госпожа Тирион патентованная идиотка, мне хочется сказать, как она: что прекрасно – то прекрасно; что правда – то правда. Но чего стоит это мнение? От кого оно у меня? От папы, из лицейских уроков, от мадемуазель Уше? В восемнадцать лет у меня были убеждения. Что-то от них осталось, немного, скорее тоска по ним. Лоранс никогда не уверена в своих суждениях, слишком они зависят от настроения, от обстоятельств. Выходя из кино, я с трудом могу сказать, понравился мне фильм или нет.
– Можно вас отвлечь на две минуты?
Лоранс холодно смотрит на Жильбера:
– У меня нет ни малейшего желания с вами говорить.
– Я настаиваю.
Лоранс проходит за ним в соседнюю комнату, ей любопытно и тревожно. Они садятся; она ждет.
– Я хотел вас предупредить, что собираюсь все выложить Доминике. О поездке, разумеется, не может быть и речи. К тому же Патриция готова все понять, отнестись ко всему по-человечески, но она устала ждать. Мы хотим пожениться в конце мая.
Решение Жильбера неколебимо. Единственное средство – убить его. Доминика страдала бы куда меньше. Лоранс шепчет:
– Зачем вы приехали? Вы внушаете ей ложные надежды.
– Я приехал, потому что по многим причинам не желаю иметь в Доминике врага, а она поставила на кон нашу дружбу. Если благодаря некоторым уступкам мне удастся смягчить разрыв, это будет гораздо лучше, прежде всего для нее. Вы не согласны?
– Вы не сможете.
– Да, я тоже так думаю, – говорит он совсем иным голосом. – Я приехал также для того, чтобы понять, как она настроена. Она упорно считает, что у меня преходящее увлечение. Я должен открыть ей глаза.
– Не сейчас!
– Сегодня вечером я возвращаюсь в Париж… – Лицо Жильбера озаряется. – Послушайте, мне пришло в голову, не лучше ли будет в интересах Доминики, чтоб вы ее подготовили?
– А, вот она подлинная причина вашего присутствия: вы хотели бы переложить на меня эту приятную обязанность.
– Признаюсь, я испытываю ужас перед сценами.
– Вам не хватает фантазии, сцены – это далеко не самое худшее. – Лоранс задумывается. – Сделайте одну вещь: откажитесь от поездки, ничего не говоря о Патриции. Доминика так разозлится, что порвет с вами сама.
Жильбер говорит резко:
– Вы отлично знаете, что нет.
Он прав. Лоранс на мгновение захотелось поверить словам Доминики: «Я поставлю вопрос ребром», но она покричит, обрушится на него с упреками, а потом будет снова ждать, требовать, надеяться.
– То, что вы намерены сделать, жестоко.
– Ваша враждебность меня огорчает, – говорит Жильбер с расстроенным видом. – Никто не властен над своим сердцем. Я разлюбил Доминику, я люблю Патрицию: в чем мое преступление?
Глагол «любить» в его устах становится чем-то непристойным. Лоранс поднимается.
– На этой неделе я поговорю с ней, – говорит Жильбер. – Я вас настоятельно прошу повидать ее тотчас после нашего объяснения.
Лоранс глядит на него с ненавистью:
– Чтоб помешать ей покончить с собой, оставив записку, где будет сказано о причинах? Это произвело бы дурное впечатление – кровь на белом платье Патриции…
Она отходит. Лангусты скрежещут у нее в ушах – гадостный лязг нечеловеческого страдания. Она берет со стола шампанское, наливает бокал.
Они наполняют тарелки, продолжая начатый разговор.
– Девочка не лишена дарования, – говорит госпожа Тирион, – но нужно было научить ее одеваться, она способна носить блузку в горошек с полосатой юбкой.
– Заметьте, иногда это совсем не так плохо, – говорит Жизель Дюфрен.
– Гениальный портной может себе позволить все, – говорит Доминика.
Она подходит к Лоранс:
– О чем с тобой говорил Жильбер?
– А, он хотел порекомендовать мне племянницу своих друзей, которую интересует рекламное дело.
– Это правда?
– Не воображаешь ли ты, что Жильбер может говорить со мной о ваших отношениях?