– Я не голодна.
– Тебе полезно поесть.
Доминика идет в ванную комнату. Транквилизатор подействовал. Она молча приводит себя в порядок. Лоранс выбрасывает цветы, подтирает воду, звонит на работу. Она усаживает мать в машину. Доминика молчит. Большие темные очки подчеркивают бледность кожи.
Лоранс выбрала ресторан на холме, весь из стекла, пейзаж парижских окрестностей открывается как на ладони. В глубине зала какой-то банкет. Место дорогое, но не элегантное, знакомые Доминики здесь не бывают. Они садятся за столик.
– Я должна предупредить мою секретаршу, что не буду сегодня, – говорит Доминика.
Она удаляется, слегка сутулясь. Лоранс выходит на террасу, которая господствует над равниной. Вдалеке белеет Сакре-Кёр, черепицы парижских крыш блестят под ярко-голубым небом. В такие дни весенняя радость пробивается сквозь декабрьский холод. Птицы поют на голых деревьях. Внизу, по автостраде, бегут, посверкивая, машины. Лоранс замирает. Время внезапно останавливается. За этим гармонически завершенным пейзажем – дороги, скопления городских кварталов, деревушки, машины, которые куда-то торопятся, – проступает нечто, и эта встреча так ее волнует, что забываются заботы, тревоги: Лоранс вся – ожидание, без начала и конца. Поет невидимая птица, обещая грядущее обновление. Розоватая полоса тянется над горизонтом, и Лоранс забывается на долгое мгновение, охваченная таинственной душевной смутой. Потом она приходит в себя на террасе ресторана, ей холодно, она возвращается к своему столику.
Доминика садится рядом. Лоранс протягивает ей меню.
– Я ничего не хочу.
– Выбери все же что-нибудь.
– Выбери сама.
Губы Доминики дрожат; чувствуется, что у нее нет сил. Она говорит униженно:
– Лоранс, не говори об этом никому. Я не хочу, чтоб знала Марта. И Жан-Шарль. И твой отец.
– Разумеется, не скажу.
У Лоранс сжимается горло. В ней поднимается волна участия к матери, хочется ей помочь. Но как?
– Если б ты знала, что он мне говорил! Это чудовищно. Это чудовищный человек.
За темными очками накипают две слезы.
– Перестань. Запрети себе думать об этом.
– Не могу.
– Уезжай. Поставь на этом крест. Заведи любовника.
Лоранс заказывает омлет, камбалу, белое вино. Она знает, что ей придется часами повторять одно и то же. Она готова к этому. Но она вынуждена будет в конце концов оставить Доминику. И что тогда?
Лицо Доминики искажает странная гримаса – злоба, одержимость.
– Все-таки брачную ночь я им подпортила, надеюсь, – говорит она.
– Для Дюфренов я хотел бы найти что-нибудь сногсшибательное, – говорит Жан-Шарль.
– Надо поискать в папином районе.
У Жан-Шарля предусмотрена специальная статья бюджета на подарки, поздравления, угощения, приемы, непредвиденные расходы, и он продумывает ее с той же неукоснительной тщательностью и любовью к порядку, как и все остальные. Когда они отправятся после полудня за покупками, они потратят сумму, определенную заранее, с точностью до нескольких тысяч франков. Тонкая работа. При этом ни скаредности, ни желания пустить пыль в глаза не должно быть заметно; однако подарок должен свидетельствовать не о чувстве меры, а лишь о стремлении доставить удовольствие тому, кому он предназначается. Лоранс бросает взгляд на цифры, которые выписывает муж.
– Пять тысяч франков для Гойи – это не жирно.
– Она у нас всего три месяца. Не станем же мы давать ей столько, сколько дали бы после года работы.
Лоранс молчит. Она возьмет десять тысяч франков из собственных денег; хорошо иметь профессию, при которой получаешь премиальные без ведома супруга. Можно уклониться от дискуссии. Не к чему портить Жан-Шарлю настроение: отметки Катрин не обрадуют его. Нужно все-таки собраться с силами и показать их.
– Дети вчера получили табели с отметками за первую четверть.
Она протягивает ему табель Луизы. Первая в классе, третья, вторая. Жан-Шарль равнодушно пробегает его глазами.
– Дела Катрин не так блестящи.
Он смотрит, хмурится: двенадцатая по французскому, девятая по латыни, восьмая по математике, пятнадцатая по истории, третья по английскому.
– Двенадцатая по французскому! Она всегда была первой! Что с ней стряслось?
– Ей не нравится учительница.
– А пятнадцатая по истории, девятая по латыни!
От замечаний не легче: «Могла бы работать лучше. Болтает в классе. Рассеянна». (Рассеянна: не от меня ли она это унаследовала?)
– Ты виделась с учителями?
– С учительницей истории; у Катрин утомленный вид, она витает в облаках или, наоборот, не сидит на месте, дурачится. Учительница сказала, что девочки в этом возрасте часто переживают кризис: приближение половой зрелости, не стоит волноваться.