В Тиринфе, в Эпидавре минутами я испытывала то же волнение, что и в Микенах. В ночь, когда мы приехали в Андрицену, я от души радовалась. Было поздно, машина долго тряслась у самого края пропасти, по ухабам дороги, освещенной луной; папа вел с сосредоточенным видом; нас обоих клонило ко сну, мы устали, и нам казалось, что мы одни в целом мире, надежно защищены от всех опасностей в нашем движущемся доме; мягко светилась приборная доска, фары расчищали путь в полумраке.
– Здесь есть очаровательная гостиница, – сказал мне отец. – Деревенская, чистенькая.
Было одиннадцать, когда мы остановились на центральной площади перед постоялым двором. Ставни были закрыты.
– Это не гостиница господина Кристопулоса, – сказал он мне.
– Поищем.
Мы блуждали пешком по пустынным улочкам; ни огонька в окнах, ни одной гостиницы, кроме той, на площади. Папа постучал в дверь, позвал, никакого ответа. Было очень холодно, перспектива спать в машине не казалась заманчивой. Мы снова принялись кричать и стучать. По улице издалека к нам бежал человек: иссиня-черные волосы и усы, ослепительной белизны рубашка.
– Вы французы?
– Да.
– Я услышал, как вы кричите по-французски. Завтра базарный день; гостиница переполнена.
– Вы хорошо говорите по-французски.
– Ну, не так уж хорошо. Но я люблю Францию…
Его улыбка была столь же ослепительна, как его рубашка. Гостиница господина Кристопулоса давно не существует, но он найдет нам ночлег. Мы пошли следом за ним, я была в восторге от наших приключений. С Жан-Шарлем такого никогда не дождешься: всегда уезжаешь и приезжаешь в положенный час, и номера он всегда заказывает заранее.
Грек постучал в дверь, в окне показалась женщина. Да, она была согласна сдать нам две комнаты. Мы поблагодарили провожатого.
– Мне так хотелось бы повидать вас завтра утром, чтоб поговорить о вашей стране, – сказал он нам.
– Охотно. Где?
– На площади есть кафе.
– Условились. В девять часов. Вам подходит?
– Конечно.
В комнате с полом из красных плиток я спала сном младенца под грудой одеял, пока меня не разбудила рука отца на плече.
– Нам повезло: сегодня базарный день. Не знаю, как ты, а я обожаю базары.
– Я уже обожаю сегодняшний.
Площадь была заполнена женщинами в черном, которые сидели перед корзинами, поставленными прямо на землю: яйца, козий сыр, капуста, несколько тощих цыплят. Наш друг ждал около кафе. Было холодно: торговки, наверно, промерзли насквозь. Мы вошли. Я умирала от голода, но есть было нечего. Меня утешил аромат крепкого черного кофе.
Грек принялся говорить о Франции: он всегда так счастлив, когда встречает французов! Как нам повезло, что мы живем в свободной стране! Ему нравятся французские книги, французские газеты. Он понизил голос, наверно больше по привычке, чем из предосторожности:
– У вас никого не сажают в тюрьму за политические убеждения.
Папа неожиданно для меня посмотрел на него с понимающим видом. Он и вправду знает так много, из-за его скромности не отдаешь себе в этом отчета. Он спросил вполголоса:
– Репрессии свирепствуют по-прежнему?
Грек покачал головой:
– Эгинская тюрьма полна коммунистами. И если бы вы знали, как с ними обращаются!
– Как в лагерях?
– Так же ужасно. Но им нас не сломить, – добавил он несколько патетически.
Он расспрашивал нас о положении во Франции. Папа бросил мне сообщнический взгляд и заговорил о трудностях рабочего класса, его надеждах, завоеваниях: можно было подумать, что он член коммунистической партии. Я забавлялась, но желудок у меня сводило от голода. Я сказала:
– Пойду посмотрю, может, куплю что-нибудь.
Я блуждала по площади. Женщины, тоже одетые в черное, пререкались с торговками. «Суровое счастье» – я читала совсем иное на лицах, покрасневших от холода. Как папа, обычно прозорливый, может обманываться до такой степени? Он, правда, видел эти края только летом: когда кругом солнце, фрукты, цветы, все наверняка выглядит веселее.
Я купила два яйца, которые хозяин кафе сварил мне всмятку. Разбила одно и почувствовала отвратительный запах; разбила второе – тоже тухлое. Грек пошел купить еще два, их сварили: оба тухлые.
– Как это возможно? Их ведь привозят из деревни.
– Базар бывает раз в две недели. Если повезет, можно напасть на вчерашние. Если нет… Лучше их есть вкрутую, я должен был вас предупредить.
– Предпочитаю вовсе не есть.
Немного погодя, на пути к храму Аполлона, я сказала папе:
– Я не думала, что Греция так бедна.
– Ее разорила война, в особенности гражданская.
– Он симпатичный, этот человек. А ты отлично сыграл свою роль: он убежден, что мы коммунисты.