– Тебя стошнило? – говорит Марта.
– Я тебе сказала, что не могу есть.
– Ты должна пойти к врачу.
– Не хочу.
Что может врач? И зачем? Теперь, после того как ее вырвало, она чувствует себя хорошо. На нее опускается мрак, она отдается мраку. Она думает об одной истории, которую читала: крот ощупью пробирается по подземным галереям, вылезает наружу, чует свежесть воздуха, но ему и в голову не приходит открыть глаза. Она рассказывает себе это по-иному: крот в своем подземелье решает открыть глаза и видит, что вокруг все черно. Бессмыслица.
Жан-Шарль садится у изголовья, берет ее за руку:
– Милая, попытайся мне сказать, что тебя мучит. Доктор Лебель, с которым я советовался, думает, что ты пережила какую-то неприятность…
– Все в порядке.
– Он говорил о потере аппетита. Он скоро придет.
– Нет!
– Тогда постарайся выйти из этого состояния. Подумай. Просто так аппетит не пропадает; найди причину.
Она отнимает у него руку:
– Я устала, оставь меня.
Неприятности, да, думает она про себя, когда он выходит из комнаты, но не настолько серьезные, чтобы не вставать и не есть. У меня было тяжело на сердце в «каравелле» на пути в Париж. Мне не удалось бежать из тюрьмы, я видела, как ее двери вновь захлопнулись за мной, когда самолет нырнул в туман.
Жан-Шарль ждал на аэродроме.
– Хорошо съездили?
– Потрясающе!
Она не лгала, не говорила правды. Все эти слова, которые произносишь! Слова. Дома дети встретили меня криками радости, прыжками, поцелуями и кучей вопросов. Все вазы были полны цветами. Я раздала кукол, юбки, шарфы, альбомы, фотографии и принялась рассказывать о потрясающем путешествии. Потом развесила платья в шкафу. У меня не было впечатления, что я играю в молодую женщину, вернувшуюся к домашнему очагу: это было хуже. Я была не картинкой, не была и ничем другим. Пустота. Камни Акрополя были мне не более чужды, чем эта квартира. И только Катрин.
– Как ее дела?
– Очень хорошо, мне кажется, – сказал Жан-Шарль. – Психолог хочет, чтобы ты созвонилась с ней как можно скорее.
– Ладно.
Я поговорила с Катрин; Брижит пригласила ее провести вместе пасхальные каникулы, у них дом на озере Сеттон. Я разрешу? Да. Она так и думала, она очень рада. С госпожой Фроссар они в хороших отношениях: Катрин у нее рисует или играет в разные игры, не скучает.
Может, это и классика: соперничество матери и психиатра, меня, во всяком случае, это не миновало. Я дважды встречалась с госпожой Фроссар, без всякой симпатии: любезна, вид знающий, вопросы задает толково, быстро фиксирует и классифицирует ответы. Когда я с ней рассталась после второго свидания, она знала о моей дочери почти столько же, сколько я. Перед отъездом в Грецию я ей позвонила, она мне ничего не сказала; лечение едва началось. «А сейчас?» – думала я, звоня ей. Я приготовилась к отпору, ощетинилась, выставила колючки. Она, казалось, не заметила этого, бодрым голосом изложила мне ситуацию. В целом Катрин эмоционально вполне уравновешенна; она безумно любит меня, очень любит Луизу; отца – недостаточно, нужно, чтобы он постарался это преодолеть. В ее чувствах к Брижит нет ничего чрезмерного. Однако, поскольку та старше и рано развилась, она ведет с Катрин разговоры, которые вызывают у нее тревогу.
– Но Брижит мне обещала, что будет осторожна; это очень честная девочка.
– Не можете же вы требовать от двенадцатилетнего подростка, чтобы она взвешивала каждое слово. О чем-то она, возможно, и умалчивает, но остальное рассказывает, а Катрин болезненно чутка. В ее рисунках, ассоциациях, ответах бросается в глаза встревоженность.
По правде говоря, я знала. Понимала и без мадам Фроссар, что потребовала от Брижит невозможного: дружба нуждается в откровенности, в душевных излияниях. Не было иного способа, как прекратить встречи, именно этот вывод и сделала мадам Фроссар. В данном случае речь не шла об одной из тех неодолимых детских страстей, когда грубое вмешательство опасно. Если тактично положить конец частым свиданиям, Катрин не будет потрясена. Я должна устроить так, чтобы они пореже видели друг друга в те несколько месяцев, что остались до летних каникул, а в будущем году оказались в разных классах. Было бы также неплохо найти моей дочери других подруг, пусть у них интересы будут более детские.
– Видишь! Я был прав, – сказал Жан-Шарль с триумфом. – Катрин свихнулась из-за этой девочки.
Я и сейчас слышу голос, вижу Брижит с булавкой в подоле: «Здравствуйте, мадам»; у меня перехватывает дыхание. Дружба – это сокровище. Будь у меня подруга, разве я лежала бы сейчас пластом? Я бы с ней разговаривала.