Я не хотела верить Доминике; мы встретились через три дня после того обеда, через неделю после нашего возвращения из Греции. Она мне сказала:
– Представь себе, что мы – твой отец и я – подумываем снова жить вместе.
– Как? Ты и папа?
– Тебя это так удивляет? Почему же? В сущности, у нас много общего. Прежде всего наше прошлое; ты и Марта, ваши дети.
– У вас такие разные вкусы.
– Они были разными. Мы слегка изменились, постарев.
Спокойствие, твердила я себе. Салон был полон весенних цветов: гиацинтов, примул. Папины подарки? Или она меняет стиль? Кому она подражает? Той женщине, которой намеревается стать? Она говорила. Слова обтекали меня, я все еще отказывалась им верить: она так часто выдумывает. Она нуждалась в защите, привязанности, уважении. А он ее уважает, даже очень. Он осознал, что неправильно судил о ней, что ее светскость, честолюбие были проявлением жизненных сил. И ему тоже необходим кто-нибудь живой рядом. Он чувствует себя одиноким, скучает; книги, музыка, культура – все это прекрасно, но существования этим не заполнишь. Надо отдать ему должное, он еще может нравиться. К тому же он изменился. Понял, что негативизм бесплоден. Она ему предложила, поскольку он в курсе парламентских дел, принять участие в радиодискуссии: «Ты не можешь вообразить, какое это доставило ему удовольствие». Голос струился, уравновешенный, удовлетворенный, в уюте салона, где недавно раздавались дикие вопли. «Переживет, переживет». Жильбер оказался прав. Вопли, рыдания, конвульсии, точно в жизни есть нечто достойное того, чтоб так вопить, рыдать, волноваться. Это неправда. Нет ничего непоправимого, потому что ничто не имеет значения. Почему же не остаться на всю жизнь в кровати?
– Не понимаю, – сказала я, – ты ведь находишь папино существование таким тусклым!
Доминика не переменила внезапно мнения о папе, не приняла его мировоззрения, не смирилась с тем, чтобы разделить с ним жизнь, которую именовала посредственной.
– Ах, я сохраню собственный уклад, – живо возразила она. – Тут мы единодушны: у каждого свои дела, своя среда.
– Мирное сосуществование?
– Если угодно.
– Почему же вам тогда не ограничиться встречами время от времени?
– Ты решительно не знаешь света, просто не отдаешь себе ни в чем отчета! – сказала Доминика.
Она помолчала; мысли, которые она перебирала в голове, явно не были приятными.
– Я тебе уже говорила: женщина без мужчины с точки зрения социальной деклассирована; в этом есть некая двусмысленность. Я знаю, про меня уже распускают сплетни, что я содержу мальчиков; впрочем, некоторые мне предлагали свои услуги.
– Но при чем тут папа? Ты могла найти человека более блестящего, – сказала я, подчеркнув последнее слово.
– Блестящего? В сравнении с Жильбером никто не будет блестящим. Все сочли бы, что я удовлетворилась эрзацем. Твой отец – другое дело. – По ее лицу пробежало мечтательное выражение, прекрасно сочетавшееся с гиацинтами и примулами. – Супруги, вновь обретшие друг друга после многих лет раздельной жизни, чтобы встретить вместе надвигающуюся старость: возможно, люди удивятся, но посмеиваться не будут.
Я не была в этом столь же уверена, как она, но теперь я поняла подоплеку. Надежность, респектабельность – вот в чем она нуждается в первую очередь. Новые связи отбросили бы ее в ранг доступных женщин; а мужа найти нелегко. Я уже видела роль, в которой она намеревалась выступать: женщина, сделавшая карьеру, пользующаяся успехом, но отказавшаяся от легкомысленных радостей ради иных – более тайных, глубоких, интимных.
И папа согласился? Лоранс поехала повидаться с отцом в тот же вечер. Квартира одинокого мужчины, которую она так любила, газеты и книги, набросанные в беспорядке, аромат старины. Почти тотчас она спросила, стараясь улыбаться:
– Доминика рассказывает, что вы будете снова вместе. Это правда?
– Как это тебе ни покажется невероятным, да. Так-то!
Вид у него был немного смущенный: он вспомнил, что говорил о Доминике.
– Да, признаюсь, мне это кажется невероятным. Ты так дорожил одиночеством.
– Никто не заставляет меня отказаться от него, если я поселюсь у твоей матери. Квартира у нее большая. Разумеется, в нашем возрасте оба мы нуждаемся в независимости.
Она выдавила из себя:
– Я считаю, что это хорошая мысль.
– Думаю, да. Я веду слишком замкнутый образ жизни. Нужно все-таки сохранять контакт с людьми. А Доминика стала более зрелой; знаешь, она понимает меня куда лучше, чем раньше.