Улыбаюсь, сдерживая готовое сорваться «а я говорил». Как она вообще может оставаться в хорошем настроении после того, что рассказала? Но и этот вопрос не решаюсь задать. Каким нерешительным стал, сам охреневаю. Но и человек, и зверь во мне молчат, не в состоянии прокомментировать прошлое Лили, узнав которое я чувствую себя избалованным ребенком. И не могу больше злиться на маму за то, что ради Лили воспитала во мне все вот это понимание простых смертных, не присущее обычному двуликому, который живет не углубляясь в подробности, тупо деля мир на черное и белое. Глупо злиться на ту, которая научила быть лучше, чем ты мог бы быть. Если бы не она, не чувствовал бы сейчас себя кем-то капризным, кто мнил о себе невесть что, а на деле не прошел и десятой части того, что пришлось пережить вот этой вот улыбающейся и вечно над всеми насмехающейся девчонки. Сколько ей вообще?
– Сколько тебе лет? – уж это-то можно спросить без угрозы испортить настроение?
Лили в ответ фыркает и продолжает разминать пальцы ног, и когда я уже думаю, что ответа не будет, говорит:
– Почти девятнадцать.
М-да, а легче-то не стало. Хрен знает, на что я надеялся, но от мыслей, что на нее, почти ребенка, пускали слюни всякие упыри, и что хуже, сама она в этот момент была в ловушке, в груди снова просыпается глухое бешенство. Ее комментарий о моих похождениях успокоили, усыпили на время гнев, но концентрированный ком злости никуда не делся, и, как я сейчас вдруг понял, никуда уже не денется. Захотелось вернуть маму и вытрясти из нее правду, за что она поступили вот так с собственной дочерью? Что увидела моя приемная мать в будущем Лили такого, что отдала ее на воспитание улицам?
– Ты чего? – словно почувствовав перемену моего настроения спрашивает Лили, оборачиваясь через плечо. Смотрит внимательно, а затем невозмутимо спрашивает: – смывать не будешь?
Растерянно смотрю на ее волосы, в прядях которых еще осталось немного пены, перевожу взгляд на собственные стискивающие бортик ванны руки. Собираю себя по кусочкам, силясь снова усыпить пробудившийся гнев, но без возвращающих разум комментариев Лили это дается не просто.
– Иди сюда, – она снова будто чувствует меня, отрывает мою ладонь от бортика и тянет к себе.
Вопросительно заламываю бровь.
– В ванную?
– Все равно вода уже остыла.
– Ну спасибо, – усмехаюсь, стягивая с плеч рубашку.
– Слишком долго, – она тянет меня на себя, и я подаюсь, шагаю в глубокую ванну и насмешливо наблюдаю как намокают и сковывают движения штаны.
– Если ты хотела меня обездвижить, тебе удалось.
– Ну не только же тебе пользоваться моей беспомощностью, – пожимает плечами, беря в руки тот же шампунь, которым я мыл ее. Выдавливает на ладонь немного геля и деловитым тоном просит: – Ты только наклонись, пожалуйста, я не достаю.
Смеюсь, но снова послушно подставляю голову.
– Мыть-то нечего, – бормочет, набирая найденным на кухне ковшом воду и поливая волосы, – все двуликие как двуликие, с длинными волосами ходят.
– А меня человек воспитывал, – сокрушаюсь, не переставая улыбаться.
– Бессовестный, – в ее голосе тоже слышится улыбка.
– Если хочешь, буду как все нормальные двуликие, забуду про ножницы, бритву и буду мыться в ближайшем ручье.
– Нет. Мне и так нравится.
– Вот и призналась.
– Тебя бы укусили... и не в таком признался бы.
Не могу больше сдерживаться, хватаю пару и прижимаю к себе, стискивая в объятиях.
– Ну вот! Теперь весь пол в воде! – восклицает возмущенно.
– Да похрен, – запечатываю губы поцелуем, вжимая в себя любимое тело, и Лили с готовностью отвечает, зарываясь пальцами в скользкие от мыла волосы, размазывая пену по моей шее и плечам. И сама подставляет горло, стоит мне только скользнуть по ее щеке вниз. Быстро же втянулась. Целую метку, прикусываю зубами, вытягивая из кудряшки первый стон, спускаюсь ниже и ласкаю грудь, проходясь языком сначала по одной вершине, затем сразу по второй, с силой втягиваю ее в рот, и снова музыкой звучит женский стон. Толкаюсь бедрами ей навстречу, притираясь к обнаженной промежности грубой тканью и Лили вздрагивает, пытаясь отстраниться и протиснуть руки между нашими телами.
– Нужно было раздеться, – выдыхает, дергая неподдающуюся пуговицу на мокрых штанах.
Отодвигаю ее пальцы, дергаю с силой и отрываю вместе с пуговицей кусок ткани.
– Радикально, – усмехается, закусывая губу и глядя на меня из-под ресниц. Как я мог вообще думать, что она не в моем вкусе? Никого красивее в жизни не встречал. Мокрые пряди потемнели, ресницы слиплись от воды, губы припухли от поцелуев, и я не могу оторвать взгляд, впитывая образ своей пары. Совершенство. Я не замечаю, как говорю это вслух, но понимаю это по порозовевшим щекам кудряшки. Усмехаюсь на ее смущение, за что получаю ладошкой по плечу.