— Ничего, перебьемся. Главное — живой остался.
Она поспешно переводила взгляд на него, согласно кивала головой и подтверждала:
— Конечно, перебьемся.
Тут и девочки дружно кивали, тоже выдавливая улыбки, и было видно, что от этих вымученных улыбок Александру Дмитриевичу становится еще горше, и он неизменно отвлекал внимание от себя каким-нибудь общим вопросом:
— Ну а как у нас дела на учебном фронте?
Девочки поспешно совали ему свои дневники, и он долго просматривал их.
— Молодцы, ничего не скажешь!
Девочки все больше старались и в последнее время приносили одни пятерки.
Тут разговор обычно перебивал Иван Михайлович Кривченя, ставя девочек в пример своему сыну Вовке:
— А у тебя в дневнике одни тройки. А с тройками, брат, в небо не пустят.
— И славу богу! — непедагогично восклицала его жена. — Один уже отлетался, с меня и этого хватит. Не забивай мозги мальчику…
— Все равно я буду летчиком! — запальчиво настаивал Вовка и прижимался к отцовскому плечу.
— Ну и правильно! — поддерживал его отец. И тут же спохватывался: — Однако ты слушайся мать…
Тут наставала очередь Серафимы Поликарповны, и она назидательно сообщала:
— А вот мой Сашенька всегда на одни пятерки учился!
Александр Васильевич не помнил, чтобы это было хотя бы одну четверть, у него почти не переводились тройки сначала по арифметике, потом по математике, а по химии была даже переэкзаменовка, но он не протестовал не только из педагогических соображений, а еще и потому, что мать теперь уже не помнила ни троек, ни переэкзаменовки, а была искренне убеждена, что в школе он был круглым отличником и вообще образцово-показательным мальчиком, и Вовка одаривал его справедливо таким же презрительным взглядом, как и тех «задавак»-погодков, которых ему ставили в пример.
Мишка-браконьер каждый раз доставал из тумбочки цветную фотографию, где был снят вместе с женой и тремя сыновьями, и тоже хвастался:
— А мои вот учатся ни шатко ни валко, зато ухватистые. Все в меня. Петька вон отчудил: на Новый год лису в капкан поймал и посадил под елку.
— Нашли чем хвастаться! — подавал реплику Коля-спортсмен. — Он бы еще Деда Мороза в капкане принес.
— А ты, чемпион, помалкивай, когда не спрашивают! — зло одергивал Мишка.
И общий разговор как-то сразу распадался, возле каждой кровати начиналась своя приглушенная беседа. Настроение у всех поднималось только перед самым уходом посетителей, когда в палате появлялись Костя-гитарист и его девушка Галя, уходившие целоваться на лестничную площадку.
— Как тут наша седьмая гвардейская? — спрашивал Костя, протискивая Галю к своей кровати и успевая по пути подергать за косички девочек и легонько ткнуть в бок неуспевающего Вовку. Потом он начинал разгружать Галину сумку и неизменно похвалу содержимому сумки заканчивал упреком: — Вообще ты у меня молоток, Галчонок, а вот пузырек опять не соизволила прихватить.
— Обойдешься!
— Ладно, вот выйду на волю, разговеюсь по-черному, — обещал Костя.
Тут в палату заглядывала дежурная сестра и строго предупреждала:
— Товарищи, время посещения кончилось.
Все начинали собираться. Первыми уходили Костя с Галей, они еще минут пять целовались на лестничной площадке, потом Костя бежал в столовую и помогал, сестре и санитарке разносить ужин. Девочки испуганно и поспешно целовали в щеку Александра Дмитриевича. Вовка изо всех сил жал руку отцу, и тот неизменно удивлялся:
— Ого! — И наказывал: — Ты уж матери-то помогай по хозяйству и не огорчай ее.
— Ладно, — насупившись, не очень уверенно обещал Вовка, бросая в сторону матери короткий взгляд.
После ужина заходила сменившаяся с дежурства сестра и приносила гостинцы Коле: яблоки, апельсины, шоколад. Больше всего было шоколада, почему-то именно им предпочитали одаривать сестер посетители и больные. А Коля шоколад не любил, и Мишка-браконьер выменивал его на карамель, за которой посылал Костю в ближайшую кондитерскую.
Словом, все шло как по заранее написанному сценарию. В неприсутственные дни жизнь была еще однообразнее, и это угнетало больных не менее, чем боль.
И лишь Половникова однообразие не тяготило, он с любопытством наблюдал и за соседями по палате, и за врачами, и за сестрами, отмечая, сколь разнообразно проявляются характеры людей в этих, как теперь принято говорить, экстремальных условиях.