В то время, когда все в квартале и городе, в провинции и в самой стране воспевали либо осуждали нашу любовь, тот единственный человек, от которого зависели мы оба, все еще ничего не знал. Его неведение было залогом нашего спасения. Мы должны были подумать об этом и действовать соответственно. Но мы никогда об этом не думали. Любовь околдовала нас.
Все же однажды Небо послало мне серьезное предупреждение. В тот день ты задержался на званом обеде у каноников, а мы пригласили к ужину кузину Фюльбера Бьетрикс Тифож. Ты ее почти не знал. Это была маленькая смуглая женщина, лет пятидесяти, чья худощавость граничила с худосочностью. Она гордилась тонкостью своей талии, нимало не подозревая, что ее худоба вызывает в семье пересуды. Муж-виноторговец, скончавшись, оставил ей состояние, и она жила в полном довольстве в собственном доме, который велела построить, что любопытно, не на острове, а на другой стороне реки, неподалеку от Гран-Шатле. Она утверждала, что город будет расти вдоль Сент-Антуанской дороги, и я полагаю, жизнь теперь подтверждает ее правоту.
Не умея встречать победы скромно, она тем больше любила быть правой.
Помню, во время обеда она несколько раз пристально и не без любопытства взглядывала на меня своими птичьими глазками, в которых поблескивала искра недоброжелательства. Зная, что снисходительность не была ее главной добродетелью и совершенно безразличная к ее мнениям, я даже не насторожилась. Вдруг раздался ее пронзительный голос. Мы как раз ели заливное. Дядя извлек из ларца с пряностями, ключ от которого всегда носил при себе, унцию индийской соли и унцию корицы и старательно смешивал их с куриным мясом и тертым миндалем своего любимого блюда.
— Так стало быть, кузен, вы думаете лишь о том, чтобы жить у себя в доме в свое удовольствие?
Не отвлекаясь от просторной оловянной чаши, которую он придерживал за ручку, Фюльбер в знак очевидности приподнял плечо.
— Жить в свое удовольствие не запрещено, насколько мне известно, — сказал он, с одобрительной гримасой пробуя смесь. — Грех лишь предаваться чревоугодию или обжорству.
Он подал служанке знак немедля разливать по кубкам настойку его рецепта — там главенствовали имбирь, мускатный орех и мед.
— Чревоугодие можно понимать по-разному, — заявила госпожа Тифож с кислой улыбкой.
Дядя расправил торс, мощный, как башня замка Вовер.
— Что вы хотите сказать, голубушка?
Он был известен своей подозрительностью и щепетильностью во всем, что близко или отдаленно затрагивало семейную честь. Видя его нахмуренные брови, Бьетрикс скривилась.
— Постойте, друг мой, — сказала она, приподняв ручку, отбеленную ежедневным втиранием мази на молоке ослицы, — она мне сообщила рецепт, — постойте! Речь совершенно не об этих невинных лакомствах, которые я ценю так же, как и вы, если не больше. Вот уж нет! Я имею в виду другие аппетиты…
При этих словах ее взгляд скользнул по мне. Я молчала.
— Что вы на это скажете, Элоиза?
Я спокойно глядела на нее.
— Ничего, кузина.
Она сощурила глаза, выпуклые и выцветшие, как бывает у птицы.
— Для юной особы, которая берет так много уроков, да еще у столь известного учителя, вы не очень-то красноречивы, душа моя.
Я разглядывала ее не без любопытства. Беспричинная и столь примитивная злоба таит в себе некую закваску, вызывающую мой интерес.
— Если угодно, я изложу вам последнюю теорию универсалий, которую мы обсуждали…
— Нет нужды в философии, чтобы вести иные беседы, — настаивала она упрямо. — Говорят, вы чудесно ладите с мессиром Абеляром…
— В самом деле прекрасно, — подтвердила я, ничуть не теряя спокойствия. — Он из наиученейших.
Моя уверенность ей не понравилась. Глаза Бьетрикс сузились еще больше.
— В городе много говорят о ваших общих вкусах, — намекнула она, пригубив вино с травами. — Поскольку мы родственницы, я даже чувствую себя обязанной пересказать вам некоторые малоприятные слухи…
Дядя с такой силой опустил ладони на скатерть, что орехи с изюмом, выложенные горкой на блюдо в центре стола, покатились на пол.
— Чтоб я этой нелепой клеветы больше не слышал! — приказал он громовым голосом. — Я такие слова уже слышал. Так что б это были последние. Мэтр Абеляр и Элоиза выше всяких подозрений. Целомудрие одного и чистота другой не подлежат обсуждению. Я ясно выразился, Бьетрикс?