— Фюльбер дал мне слово, — настаивал ты с упрямым видом.
Меня поражало, что ты не желаешь понять. Ведь ты имел время оценить этого человека за те месяцы, что провел в его доме. Неужели ты так плохо наблюдал за ним?
Щадя тебя и в то же время стараясь убедить, если это было в моих силах, я перешла к доводам другого рода, более способным, как мне казалось, достичь цели.
— Есть нечто более серьезное, чем нависшая над нашими головами угроза, — вновь заговорила я, не сдаваясь. — Женившись на мне, ты уронишь свой авторитет. Ты духовное лицо и каноник, Пьер, не забывай об этом! Ты знаешь, я разделяю твое высокое представление о твоих обязанностях. Женившись на мне, ты унизишь себя! Твое величие неотделимо от безбрачия. Хоть в наши дни брак духовного лица все еще допустим, всем известно, что это принижает. Наш христианский идеал несовместим с таким компромиссом. Как любовница я связываю тебя гораздо меньше. Ты свободен располагать собой, покинуть меня, когда тебе будет угодно, удалиться на время, если того потребуют твои труды. Ты сохраняешь свою независимость, свою незапятнанность. Послушай меня, Пьер, не обременяй себя цепями, которые помешают твоему победоносному шествию к вершинам. Не приноси себя в жертву собственными руками. Не навязывай мне роли твоей сообщницы. Я слишком люблю тебя, чтобы простить себе столь низкий поступок, какой совершила бы, приняв твое предложение, твое неизбежное падение.
Ты с горячностью прервал меня.
— Что мне до мнения других! Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Мне невыносима мысль о дальнейшей разлуке с тобой. Поскольку о том, чтобы привезти тебя в Париж и возобновить наши незаконные отношения, не возбудив злобы Фюльбера, не может быть и речи, мне нужно на тебе жениться!
Так и слышу твой глухой голос, вижу тяжелый от желания взгляд, чувствую на своем плече дрожь твоей руки. Именно в тот момент, Пьер, я поняла, насколько твоя любовь была плотской, насколько чувственность перевешивала в тебе все иные чувства ко мне. Я страдала от этого молча. Ведь мое собственное чувство к тебе не было сковано рамками тела, хотя и порабощало его. Оно воспламенило мою душу и заставило предпочесть твое благо собственному счастью.
Хотя, если смотреть с моей стороны, этот брачный план мог показаться соблазнительным. Связав себя со мной священным обрядом, ты будешь принадлежать мне в той же мере, в какой я — тебе. Соблазн мог быть велик. Но я не желала ярма для тебя. Я слишком преклонялась перед тобой и слишком тобой восхищалась, чтобы навязать тебе образ жизни, который принизил бы тебя до уровня первого встречного. В моих глазах ты был учителем, образцом, идеалом. Идеал не связывают по рукам и ногам узами семейной жизни!
— Подумай, Пьер, какой помехой станет супружество для твоих трудов, — вновь заговорила я с жаром. — Ты главный магистр Школ Парижа! Совместимы твои занятия философией с беспокойством от детского плача, колыбельных песен кормилицы, беготни прислуги, от всей домашней суеты? Какая связь между твоим делом и домашними хлопотами, твоим пюпитром и колыбелью, твоими книгами — и прялкой, за которую я усядусь? Конечно, богатым можно соединить в своей жизни столь противоположные предметы. В их дворцах есть уединенные покои, богатство все упрощает. Но жизнь философа, тебе известно, далека от жизни богача. Она обречет тебя на ад денежных забот и заставит терять время в тяжких трудах.
Подобно Дельфийской Пифии, я чувствовала себя вдохновленной даром предвидения.
— Женившись, ты захлебнешься в повседневных заботах и погибнешь для своих трудов. Пострадает и твое величие. Какой урон для учеников, ждущих от тебя урока, философской доктрины, образа мысли! — заговорила я, не оставляя тебе времени меня прервать. — Какая ответственность падет на меня! Сколько упреков на меня обрушится! Нет, Пьер, нет, я не имею права порабощать тебя таким образом. Твой исключительный ум должен свободно располагать собой. Наш век ждет, что ты дашь ему духовное направление: пренебречь этим значит совершить ошибку!
Чтобы придать больше веса своим доводам, я цитировала слова святого Иеронима, святого Павла, Сенеки — всех великих, которые один за другим на протяжении веков осуждали брак как несовместимый с суровостью и чистотой нравов ученого.