Госпожа Геньевра, будучи по натуре чувствительной, не могла противостоять теплу встающего утра. Она вышла из больницы, чтобы пройтись немного по росе и подышать свежим воздухом.
Огород, где она находилась, был обнесен невысокой оградой, украшенной виноградными лозами и грушами на шпалерах. Он полого спускался к реке, бегущей меж берегов, поросших густой травой, тростником и зарослями лиловых ирисов. Цветущие яблони разливали розовый свет на грядки, где росли вперемешку ростки молодых бобов, репа и гиацинты, латук, кочанная капуста и гвоздики, побеги артишоков и щавеля и розовые кусты.
Госпожа Геньевра, у которой было тонкое обоняние, различала ароматы, приносимые ветерком. Она направилась туда, откуда шел любимый ею запах, и обнаружила на грядке с травами, окруженной подстриженным кустарником, множество пряных растений, которые выращивали в стороне от других: розмарин, шалфей, петрушка, майоран, чабер, укроп, мята, валериана мешались там друг с другом в зеленом и ароматном беспорядке.
В тени большой айвы, усеянной цветами, гуляющая нашла деревянную скамью и на минуту присела. Закрыв глаза, она вдыхала легкий ветерок, витавший меж ветвями фруктовых деревьев, обрывая на ходу лепестки, которые снегом устилали густую траву. Блаженство охватило ее.
Возможно ли было, в самом деле, что совсем рядом с этим весенним садом умирала Элоиза? Как, должно быть, любила этот клочок земли великая аббатиса, раз превратила невозделанную землю, полученную от Абеляра, в такой совершенный сад!
Длиннобородый брат-мирянин появился со стороны реки. Он шел с мельницы и нес на плечах мешок с мукой, следы которой пятнали его штаны. Тяжелым шагом он направился к приземистому строению с дымящейся трубой. Должно быть, то была пекарня. Подпиравшая собой стену дома послушниц, она принадлежала к более недавним постройкам, которые Элоиза возвела вдобавок к существующим уже по приезде. Весь ансамбль составлял целый городок в ограде, самодостаточный и строго организованный. Так было необходимо, поскольку ни одна из монахинь не имела права выходить за пределы ограды.
Какой порядок, какой мир в этой общине!
Госпожа Геньевра вздохнула. Она хотела бы окончить свои дни, как многие знатные дамы, в стенах обители вроде этой, но ее супруг противился этому и желал сохранить ее возле себя до конца своей жизни. На это она ничего не могла возразить.
Другой брат-мирянин появился в саду. Он пришел извне, несомненно, из строения за оградой, где жили работники. Они должны были возделывать землю и исполнять другую работу, слишком тяжелую для женщин. Этот второй нес лопату и заступ. Направляясь к молельне, он шагал по аллеям с задумчивым видом. С дрожью госпожа Геньевра подумала, что он идет на могилу Абеляра, чтобы приготовить в ней место для Элоизы.
И тогда очарование майского утра вдруг померкло в глазах гостьи. Зябким движением она закуталась в плащ.
Присутствие Элоизы под ветвями фруктовых деревьев казалось ей настолько явным, что вытеснило образ умирающей в дальний уголок сознания. Увы! в такую игру не играют подолгу! Этот час был посвящен не жизни, а смерти. Ведь именно к одру умирающей явилась она сюда, а вовсе не с визитом к настоятельнице Параклета! Еще раз вздохнув, госпожа Геньевра направилась в сторону больницы, за дверью которой ее поджидало зрелище, которое она не желала пропустить.
Поскольку Элоиза переживала теперь свои последние часы в звании бенедектинки, следовало оставаться возле нее и не думать более о весне!
Когда я вновь увидела тебя, Пьер, стоящим на пороге молельни, где ты нас ждал, я ощутила, подобно странникам в Эммаусе после их беседы с воскресшим Господом, что сердце горит во мне. Мне казалось, оно выскочит из груди, чтобы устремиться к тебе. Сотрясаемая дрожью, с комком в горле, на подгибающихся коленях, я сжимала ледяные руки, не в силах произнести ни слова.
Остальные монахини слезали с повозок, отряхивались, с любопытством оглядывали болотистый и лесной пейзаж, окружавший твой скит, и радовались, что наконец благополучно прибыли на место.
— Добро пожаловать, невесты Христовы!
Твой голос вывел меня из смятения. Я не хотела тебя разочаровать. Поскольку твое великодушие было столь велико, что побудило тебя подарить нам все, что тебе принадлежало, пожертвовав совершенно законной любовью к собственности, нужно было, чтобы я с своей стороны сдержала волнение и предстала перед твоими глазами такой, какой ты желал меня видеть: с достоинством занимавшей доверенный мне пост.