На пикировании Сохатый разглядел, что его половина колонны разбита, и решил свои бомбы положить вдоль колонны. Он отвел свой "Ил" чуть вправо, а потом довернул его на цель. Все машины и орудия после такого маневра легли на осевую черту прицела. Теперь "Илы" летели на колонну сходящимися курсами, но перспектива пересечь линию пути самолета Терпилова после того, как он уже сбросит бомбы и пройдет цель, - не беспокоила Ивана: он видел впереди идущего, а замедление на взрывателях в семь секунд обеспечивало полную безопасность.
Самолет ветром чуть уносило с дороги в сторону, и Иван довернул его. Прошло несколько секунд, и машина Сохатого вышла на расчетную дальность. Сброс... Нажата кнопка автомата. Бомбы ушли.
Но Сохатый не успел осмыслить итога своих действий: перед носом самолета выросли фонтаны земли, клубы дыма, через рокот мотора прорвался грохот взрывов, "Ил" подбросило, с металлическим лязгом ударило чем-то, завалило на крыло. Еще, еще и еще!..
Первая мысль: "Взорвались боеприпасы в колонне... Нет, бомбы Сережи!"
Вырвав машину из ада, Иван почувствовал сладковато-приторный запах сгоревшей взрывчатки, горько-кислую землю на зубах, очки от попавшей в кабину пыли и гари затуманились, и он снял их.
- Петя, как ты?
Молчит. Или убит, или радиотелефон разбит...
- Сережа! Как у тебя?
- Хвост побит. Лететь можно, Сами целы? Как у вас?
- Досталось. Не знаю, как мотор. Лечу. пока. Пошли напрямую к линии фронта.
Сохатый подвел свою машину совсем близко к самолету Терпилова.
- У меня стрелок молчит, видишь его?
- Не видно. На вашей машине снизу здорово побиты фюзеляж, крылья и моторная броня. Снизу течет что-то.
- Теперь и я по приборам вижу: падает давление масла и вода закипает. Не дойду. Мотор сдохнет.
- Я рядом сяду, заберу.
- Запрещаю. Твой самолет тоже изрядно побит. Набирай метров сто пятьдесят, я под тобой спрячусь. Выберу местечко на отшибе и сяду, пока не заклинило... Надо, чтобы сейчас тебя одного видели.
Терпилов поднял машину, а Иван прижался своим "Илом" к земле.
- Командир, сяду я. Вместе воевать будем на земле, если не улетим.
- Запрещаю! От места, где мы "шумели", ушли километров на семь. Оставшиеся живые нас давно не видят. Новых нет. Место тут спокойное. Ближе к линии фронта - войск больше. Опаснее... Сажусь. Масла нет. Живы будем придем. С бомбами разберись. Уходи по прямой, не жди, а то будешь демаскировать. Привет ребятам!
- Понял, командир! Ни пуха ни пера тебе. Ждать буду!
Сохатый пролетел еще с километр в кильватере за выше идущим самолетом и стал садиться без шасси и закрылок, решив, что такое приземление безопасней, если старые окопы или канавы под снегом. Да и лежащий на фюзеляже самолет хуже видно издалека. Лишь бы момент посадки прошел незаметно. А позже если и углядит кто-то, ну и что с того; немецких и наших машин сейчас валяется по всей земле-матушке - не счесть. Могут даже и не подойти.
"Ил" коснулся поля мягко и, резко затормаживаясь, со скрежетом пополз по промерзшему пахотному бездорожью, в задней кабине звонко ударило каким-то железом о железо. Лопасти пропеллера, сгибаясь от удара, провернулись в последний раз, бросая землю на кабину, и крутыми рогами замерли в неподвижности. Скрипа и ударов, тряски и бросков, учащенного сердцебиения хватило секунд на пятнадцать, а показались они долгими. Сколько мыслей тревожных успело промелькнуть. .. Почти неожиданно Сохатого охватила .тишина. Посадка закончилась, снежный туман, перемешанный с черноземом и травой, опал. Взору открылся близкий горизонт. "Никого!.. Может, пронесет? Сразу не перехватят, так уйдем. Светлого времени-то чуть больше часа осталось".
Сохатый открыл фонарь кабины, осмотрелся. Тихо позвал:
- Петя, как дела у тебя? - Не услышав ни ответа, ни движения, спросил громче: - Петя, ты слышишь меня?! - и опять вопрос повис в воздухе. Значит, в задней кабине дела плохи...
Сохатый вытащил из летного планшета карту, засунул ее в карман комбинезона, не снимая парашюта, через борт кабины вывалился на крыло и скатился на землю. Теперь можно было встать и снять парашют. На фоне силуэта машины его издали наверняка было почти не видно. Освободившись от лямок, он заглянул в заднюю кабину, и сердце больно сжалось: с окровавленным лицом стрелок лежал на полу кабины, видимо, без сознания. Сорвавшийся при посадке с турели, крупнокалиберный пулемет лежал на Ремизове. Его удар Иван и услышал в первый момент торможения.
"Неужели убило пулеметом?!" Сохатый нагнулся к парашюту, дернул за вытяжное кольцо, и ранец раскрылся. Иван торопливо растянул белый шелк купола по снегу и, осмотревшись по сторонам, стал быстро натягивать его на хвост, фюзеляж и мотор. Закончив работу, он вновь настороженно огляделся: безмолвие по-прежнему висело над полем.
Иван нырнул под шелк парашюта, открыл, фонарь задней кабины и спустился в нее. Затем поднял пулемет и выложил его на фюзеляж. Посадил, привалив, к бронеплите, стрелка.
- Петя, ты слышишь меня? - задал вопрос, хотя уже был уверен, что ничего спрашивать не надо. Открытые глаза, как холодные стекляшки, зеркально отражали свет. Стащил с руки перчатку, поискал пульс, но. не нащупал его. Тогда он расстегнул на стрелке привязной ремень, парашютные лямки, молнию комбинезона: под одеждой еще сохранялось тепло жизни. Сунул руку внутрь, туда, где сердце: под одеждой было тепло и мокро. Он вытащил руку - кровь. Стал осматриваться, чтобы понять, чем его убило: правый борт кабины был проломлен в нескольких местах, видимо, осколками бомб Терпилова, через разрывы которых они пролетали.
Сохатый заплакал. Заплакал не от вида смерти, а от предстоящего навек расставания с другом.
Страшно, когда только что говоривший с тобой человек, обливаясь кровью, падает замертво, чтобы уже никогда больше не подняться. Так глупо от собственной бомбы погиб опытный солдат и друг. Стыдно было за себя и подчиненных ему людей, которые плохо выполнили свою работу: вместо взрывателей замедленного действия установили мгновенные... Виноваты оружейники, виноват и Сережа, не проверил. И он, комэск, тоже хорош! "Не погиб ты, Петя, а мы убили тебя. Враг не смог, кишка у него тонка до тебя дотянуться, а мы..."