Год полетов в мирном небе. Полеты без постоянного напряженного поиска врага, без ощущения опасности, находящейся рядом, ожидания удара из-за "угла". Стрельбы и бомбометания по целям, именуемым мишенями, без необходимости прорываться к ним через завесы зенитного огня и заслоны истребителей. Бескровные полеты после жертв и невосполнимых потерь. Полеты ради уменья и сохранения навыков. Полеты в условиях сокращения армии, когда то и дело узнаешь, как одна за другой соседние дивизии расформировываются, а часть их летчиков прикомандировывается временно к твоему полку. И всякий раз приход "новеньких" порождает один и тот же вопрос: "Кто следующий? Когда наша очередь?" Сотни тысяч солдат и офицеров думали о своей судьбе, о мирной жизни, а находились сейчас как бы на пересадочной станции, не зная, куда и когда поедут.
Примерно так размышлял двадцатипятилетний подполковник Сохатый, разговаривая по радио с летчиками и наблюдая за их действиями. Он не разобрался еще полностью в противоречивых мыслях о своем месте в новой жизни, ощущал в себе тревогу, постоянно ждал перемен в своей судьбе, в судьбах подчиненных ему людей.
Через всю войну пронес он уверенность в победе. Эта убежденность в самые тяжелые дни приглушала горечь поражений, помогала побеждать страх. И вот теперь, когда Иван радовался тому, что вышел из войны живым и непокалеченным, спокойствия не было: будоражили мысли о завтрашнем дне, о том, какую дорогу выбрать. Через собственное неспокойствие смотрел он и на дисциплину в полку, на полеты и поступки летчиков, на работу механиков некоторые из них уже восьмой год жили по землянкам и казармам без семей, которыми давно уже была пора им обзавестись.
...Учебный "Ил" совершал посадку. Самолет, как птица перед приземлением, тормозился большим углом встречи крыла с воздухом и уже приготовился встретить лапами шасси землю, но в самый последний момент кто-то из летчиков резко дал газ. Мотор взревел и с трудом потащил машину вперед. "Ил", покачиваясь с крыла на крыло, не торопился уходить в небо, как бы раздумывая - грохнуться ли о землю и сгореть или все-таки взлететь, сохранить жизнь себе и людям.
Уход на повторный круг с недопустимо малой высоты и с малой скорости серьезное нарушение. Возникновение опасности было настолько неожиданным, что Сохатый вскочил со стула, ему хотелось немедленно отругать летчика. Но все же сдержал себя: нового пилота проверял командир эскадрильи и ему в кабине сейчас было виднее, что делать.
Наконец мотор вытянул машину из неопределенности, и она стала набирать высоту.
Сохатый, облегченно вздохнув, включил радиопередатчик:
- Тулков, доложи, что случилось!
- Все в порядке, командир! Только спина сопрела. - Голос злой, прерывистый. - На земле скажу.
- Хорошо. Работай по плану. Только больше не выдумывай.
Полеты продолжались. Руководство ими требовало постоянного внимания: летчики докладывали, спрашивали и Сохатому надо было что-то разрешать или запрещать им, принимать уточняющие решения, выговаривать за промахи и хвалить за успехи. Вылет за вылетом, час за часом в напряжении у рации и телефонов.
Сохатый работал, но Тулков не выходил из головы. Подполковник размышлял, поворачивая случившееся к себе разными ракурсами, пытаясь найти причину увиденного.
"Что это - нарушение, идущее от недисциплинированности, или ошибка?.. На недисциплинированность не похоже, комэск человек старательный... Может быть, зазнайство? Летчик опытный и посчитал, что все умеет? Да, у Тулкова около двух лет фронта. Воевал хорошо, способный парень. Обучает же летать других только первый год. Весь его опыт, наверное, укладывается в четыреста часов, проведенных в воздухе. Летчик же, с которым он летает, - еще моложе... Нет, зазнайство вроде не просматривается. Напортачили хлопцы. Сами, небось, напугались. Переживают, ждут нахлобучки".
Черноволосый, широкоскулый, плотный капитан Тулков, хмурясь, стоял перед подполковником Сохатым.
- На кого сердишься: на меня или на себя? - Сохатый, продолжая разглядывать командира эскадрильи, улыбнулся и достал папиросы. - Садись. Если хочешь - кури и рассказывай, как ты пытался сегодня к праотцам дорогу отыскать?
Тулков сел, но курить не стал.
- Старший лейтенант Хохоня устроил аварийную ситуацию.
- Не хочу знать никакого старшего лейтенанта. Ты летал инструктором, тебе и отвечать. Мало ли что неумеха может выдумать. - Сохатый замолчал, сердито поглядывая на потупившегося капитана. - Не умеешь - не берись. Такое наше правило... Рассказывай подробно!
- Товарищ подполковник, не пойму я его. - Голос звучал искренне. Воевал он, имеет три ордена, был старшим летчиком в расформированном полку, а у меня такое впечатление, что он никакого понятия о полете на штурмовике не имеет.
- Ну-ну, интересно!
- Самолетом управляет, точно пьяный: ни скорости постоянной, ни высоты, ни курса полета. Не летит, а плавает в проруби... Заходит на посадку, а мне в самолете сидеть противно. Я ему и говорю: "Уходи на второй круг! Снова зайдешь. Постарайся!" Молчит. Рулями не работает, а шурует, как метлой по тротуару. Пять раз сказал: "Уходи на второй круг!" Никакой реакции: продолжает издевательство над самолетом. Взорвался я, кричу: "Черт с тобой, садись!.. Поломаешь самолет, морду набью! Под суд пойдешь!" Когда я был уже в полной уверенности, что садимся, он ни с того ни с сего молча дает газ и пошел на второй круг. Когда это случилось, я ему приказал: "Не трогать самолет! Я управляю!" Если бы не послушался, не знаю, чем бы все кончилось... После вдвоем летели. Одному больше не доверил.