- Какой же вывод? - Сохатый задумался. - Может, с ним что-нибудь случилось? Спрашивал?
- Не спрашивал, но догадываюсь. Оставаться в армии не хочет. Вот и симулирует неуменье. Небось настроился на гражданку. Вы ведь знаете, многие хотят уйти. В ГВФ, в полярную авиацию. Экзотику ищут. Начитались про Чкалова, Громова. Новыми знаменитостями желают стать. А тут какой-то штурмовик: полет по кругу, на полигон, в зону. Войны нет - ни славы, ни орденов.
- Злой ты сегодня, Тулков. А может, всегда такой, да не высказывался? - Сохатый прищурился, разглядывая его в упор.
- Будешь злой. Из-за дурака чуть в ящик не сыграли. Полвойны отлетал, а в таком идиотски-беспомощном состоянии бывать не приходилось.
- Не зарекайся. Может, и не раз еще придется. Авиация штука сложная.
- Ладно, командир. Не злой я и не плохой. Только еще дурак по молодости.
- Ишь ты, как повернул. Молодец... Где Хохоня?
- Велел подождать ему на улице. Там, наверное.
- Позови, в разговор не лезь. Слушай.
...Доклад летчика о прибытии по вызову Сохатый слушал вполуха. Внимательно глядел на рослого и белобрысого офицера, пытаясь понять его. В словах, в интонации Сохатому слышался какой-то неуловимо-знакомый акцент, как будто давно встречавшийся и позабытый.
- Садитесь, старший лейтенант... Разговаривать желательно откровенно, чтобы расстаться со взаимным уважением. Согласны?
- Согласен, товарищ командир!
"Волнуется. Напряжен. Надо его расположить на разговор", - подумал Иван Анисимович.
- Скажите, откуда и что означает фамилия ваша? Не думайте, что обидеть хочу.
- Кировский я, вятский. Фамилия наших краев. А означает, - летчик ухмыльнулся, подняв глаза на командира, лицо порозовело. - Хохоня - значит щеголь.
- Ишь ты, - Сохатый улыбнулся. - Подходит она к вам: и одеты форсисто, и парень симпатичный. Слышу слова пришепетываете, а не пойму, откуда знакомо. Бывал я в тех краях. - Помолчал немного, согнал улыбку с лица. Только вот полеты не по фамилии, тут рассогласование получилось. Как же так: воевали, ордена имеете, а "горбыля" чуть не разбили? Объясните, если можете!
- Волновался да подзабыл. Давно не летал.
Хохоня замолчал. Сохатый с продолжением разговора не торопился. Стал закуривать... Летчик молчания не выдержал:
- Два ордена я заработал воздушным стрелком, а пилотом стал только в конце сорок четвертого.
- Сколько же вы не летали и почему?
- Месяцев пять... Посадку плохую сделал. Отругали вместо того, чтобы поучить. Когда стал проситься летать, сказали, что сейчас не до меня. Расформирование подошло... И в новом полку скоро месяц, как по нарядам специализируюсь.
- Наряд - тоже служба. А с полетами, действительно, плохо. В полку сейчас летчиков и самолетов больше, чем бывало в дивизии. Где размещать и куда ставить - не знаем. На полеты летчики становятся в очередь. Вот и подумайте, почему вы месяц не главным делом занимаетесь... - Сохатый помолчал. А потом спросил громко:
- Летать-то хотите?
Брови у Хохони тревожно взлетели вверх. Он поднял голову и внимательно посмотрел на командира. На лице, в глазах изумление и оскорбленность.
- Конечно, хочу. Кто не хочет - тот не летчик.
- Всяко, Хохоня, бывает. Иной человек на войне значился, но от нее, злодейки, убегал, хитрил, чужой спиной или грудью прикрывался. Попробуй назови его правильным словом, крик подымет. Так и летчики: иной уже летать не хочет, а прямо об этом сказать еще стесняется, надеется без заявления демобилизации дождаться. Случится такое, и он со слезой в голосе речь прощальную скажет и с почетом уедет строить свою новую жизнь... Значит, хотите летать? А где? В армии или в гражданской авиации?
- Товарищ командир! - Летчик встал. - Оставите - служить буду. До генерала трудно, а до ваших чинов постараюсь, - улыбнулся открыто.
- Хвалю за откровенность. Не от меня зависит. Но желание запишем. Вопросы есть?
- Нет.
- Готовьтесь летать! Сначала с Тулковым, потом со мной. Можете идти.
Хохоня вышел.
Тулкову было стыдно. Он ждал нагоняя, сам теперь удивляясь, как он мог полететь с подчиненным, даже не поговорив толком с ним, не изучив личного дела и летной книжки.
Сохатый решал, как ему поступить с Тулковым. "Парень совестливый и понятливый. По всему видно, сам себя осуждает. Пощажу самолюбие - духом воспрянет и в другой раз не промахнется. Шумом командирству не научить, а уверенность и самостоятельность подорвешь".
- Вот что, Тулков, я тебе скажу. Ошибки фронтового демократизма и недоученность наша в боях - на войну списывались... Теперь же гибель людей и разбитые самолеты только на свой счет записывать будем. Все понятно?
- Дошло, товарищ командир.
- Составить план ввода в строй новых летчиков эскадрильи и доложить. Другие командиры то же сделают. Можешь идти.
Оставшись один, Сохатый задумался, недовольный и собою, и командиром эскадрильи, и летчиком. Разговор получился какой-то обтекаемый. И вышел от него Хохоня вроде победителя. "Не умею. Ну и что? Я в этом не виноват. Вы научить должны". Обрадовался как будто искренне предстоящим новым полетам...
"Тулков тоже хорош. Как машинист на паровозе. Тот смотрит, главным образом, на дорогу, а назад, на вагоны, только для проверки: все ли? Пассажиров в них не видит, они для него - все на одно лицо. Так и Тулков сажал в кабину не летчика, а пассажира... Виноват, конечно. Но если по-честному посмотреть: кто его или меня учил премудростям инструкторской работы и методике? Научили летать из второй кабины, а все остальное постигалось своим умом через хомут ответственности, через свои ошибки, совесть и отношение к делу. Нас учили воевать - войне учили мы. А неспособных "пропалывали" бои и погода. Теперь - другое дело... Видать, не случайно командира полка сразу забрали на курсы: будут учить авиационным заботам уже мирного времени..."
* * *
Иван Сохатый усаживался в заднюю кабину учебного штурмовика, чтобы проконтролировать готовность старшего лейтенанта Хохони к самостоятельным полетам на боевом самолете. Надев парашют, он заученными движениями подтянул привязные плечевые ремни. И они вдавили его в сиденье. Прежняя учебная машина была разбита нерадивым летчиком при посадке еще в войну, и с тех пор их выручала самоделка. На войне легче было достать боевой самолет, чем спарку, поэтому инженер полка и техники выбросили из боевого самолета один топливный бак, пулемет воздушного стрелка, смастерили в освободившемся пространстве рабочее место инструктору. Удобств было мало да и обзор плохой, но все же второе параллельное управление мотором, самолетом и кое-какие приборы давали возможность командиру оценить возможности летчика, а при необходимости и показать ему, как надо управлять машиной. Работать в самодельной кабине приходилось в неудобной позе, и поэтому прозвали ее "дыбой". Молодежь смеялась: "Если хочешь быть командиром - вначале освой "дыбу". Сохатый половину своей летной жизни проводил в этой "мышеловке", как он позволял только про себя называть вторую кабину, - пообвыкся в ней, приспособился и порой даже видел в самоделке некоторые преимущества перед заводской.