– По ней можно определить страны света?
– И страны света, и даже курс. Видишь, как сверкает! Одна из ярких звезд неба. По блеску уступает только Сириусу.
– А сколько лететь до Сириуса?
– Лететь? – засмеялась Наташка. – Почти девять световых лет! До Проциона – одиннадцать.
– Одиннадцать лет со скоростью света?! Значит, эти звезды очень большие?
– Еще какие большие! По массе Сириус в три раза больше нашего Солнца, Процион – в полтора раза. Но светят они куда ярче. Сириус в двадцать раз ярче Солнца, а Процион – в десять раз. Так что, Саня, если бы мы сейчас оказались на Проционе, мы бы даже не увидели наше Солнышко невооруженным глазом – такая это слабая звезда.
– Жалко, – вздохнул Саня. – Я думал, Солнце видно из всех галактик.
– Ты не печалься, – подбодрила Наташка. – Солнце работает надежно. И дает жизнь. Не то что мертвый Сириус или Процион.
– А разве там не может быть жизни?
– Нет, Саня. Ее погубили белые карлики – невидимые спутники Сириуса и Проциона.
– Невидимые? Как же их увидели?
– Их никто не видел – о них догадались. Своим страшным тяготением белые карлики вызывают возмущение главных звезд и выдают себя.
– А почему карлики?
– Понимаешь, Саня, у них уже выгорел водород и ядра атомов упаковались так компактно – просто жуть! Один кубический сантиметр вещества белого карлика весит четыре тысячи килограммов. Представляешь?!
– Ничего себе кубик!
– Даже не поиграешь. Когда-то белые карлики считались сверхплотными звездами. А потом ученые открыли еще более плотные звезды – нейтронные. Только ты меня перебиваешь. Слушай про Процион.
– Мы уже пришли к Громовым, Нат.
– Вот жалко. Ну ничего, я тебе потом расскажу. Ты, Саня, должен знать навигационные звезды.
И Наташка рассказывала про далекие Солнца, попавшие в кабалу к белым карликам, про гигантские трагедии Вселенной, про загадочную частицу нейтрино, из которой, как из яйца, вылупился мир. Старлей доблестных ВВС слушал ее с раскрытым ртом и, как почемучка, засыпал вопросами. Границы недоступного расширились для него в те осенние ночи, когда воздух был особенно свеж и прозрачен, а небо казалось иссиня-черным и бездонным. Яркая, беспричинная улыбка то и дело вспыхивала на его лице, а почему она появлялась – к месту и не к месту – он толком не знал.
– Ты, Санеська, все улыбаешься, и улыбаешься, – сказала Маришка, когда они пили у Громовых чай. – Тебе холошо, да, Санеська?
– Очень хорошо, Мариша! – подтвердил он, удивляясь, что ребенок одним словом открыл истину.
– Здолово! Положи тогда мне еще валенья. Валенье такое вкусное-плевкусное!
– А ты не перемажешься?
– Нет, Санеська. Я аккулатная девоська.
Он с удовольствием ухаживал за Маришкой, потешно шепелявящей от того, что выпали сразу два зуба, за Наташкой, расспрашивал Громова о делах летных (начал тосковать по самолетам), уплетал за обе щеки воздушные безе, приготовленные Верой, и ему нравился этот дом, где сохранили большой стол, за которым можно собираться всей семьей, нравилось пить обжигающе ароматный чай, просто молчать и слушать.
– Значит, ты уезжаешь, Санечка? – спросила Вера, когда они вышли в прихожую.
– Сначала Наташу провожу.
– А вот Никодимушка мой отказался, – засмеялась Вера, ласково обнимая мужа. – Я сначала запечалилась: ненаглядный-то мой все на небо поглядывает и молчит. Не иначе, думаю, лыжи навострил. А он отказался.
– От чего отказался?
– Дело прошлое. – Вера быстро взглянула на мужа. – Тайны никакой нет. Его, Санечка, уговаривали инструктором к космонавтам перейти.
– Инструктором?
– По самолетам. Учить космонавтов летать. Говорят: приказ из Москвы будет. А раз в Москве хлопочут, значит, уважают Никодимушку, значит, твердо все. А он отказался.
– Мать, – рявкнул вечный комэск. – Выключай форсаж!
Он рявкнул не со злостью, а добродушно – так лишь, чтобы женщина не забывала о стоящем рядом мужчине, – но Саня понял: майору Никодиму Громову пришлось много передумать, прежде чем он принял решение и отказался.
– Заманчиво, конечно, не скрою. Только какой из меня инструктор? Я же боевой летчик, Саня! Бо-е-вой! Да и года не те – тут в полку точку ставить надо. Это у вас, молодых, все впереди, – он весело, по-медвежьи сграбастал Саню и Наташку. – Желаем вам, как в народе говорится, счастья бочку, а через год сына и дочку. Больно замечательная вы пара! Верно говорю, мать?
– Точно, Никодимушка, – зарумянилась Вера. – Иголка с ниткой! На любой фасон жизнь и сошьют вместе, и заштопают!
– Держитесь друг дружки крепче! – сказал Громов. – Всё преодолеете!
Точно выполняя его наказ, они долго в тот вечер считали звезды, держась друг дружки, мечтали о будущем. Нить разговора то и дело рвалась, терялась; забыв о навигационных звездах, Наташка стала интересоваться водоемами, Саня взахлеб расписал маленькое лесное озеро, где рыбы – пруд пруди, загорелся, решил до зорьки идти на рыбалку. Наташка с бурным ликованием предложение приняла. Дома Саня приготовил спиннинг, блесны, разобрал на кухне раскладушку, но долго не мог уснуть.
Потом будто куда-то провалился, а когда открыл глаза, увидел белый свитер крупной вязки с широким воротником, синие затертые джинсы, озорную челку, выбившуюся из-под красной шапочки, смеющиеся глаза.
Наташка, стоя в дверях и, как заправский рыболов, орудуя спиннингом, стаскивала с него одеяло.
– Доброе утро, соня, – сказала Наташка. – Я приготовила кофе и бутерброды.
Сон окончательно прошел, он понял, что безнадежно проспал, волчком завертелся по кухне.
– Позавтракаем на берегу озера!
– А костер разведем?
– Если рыбалка будет удачной.
– Кто-то говорил: рыбы там – пруд пруди!
– Сейчас холодно, и рыба ушла на глубину.
– Бессовестный обманщик! Попробуй только не поймать щуку!
– Я поймаю целых три.
– А мне дашь половить? Я тоже хочу вытащить три щуки!
– Ты вытащишь пять.
– Нет, – она приняла соломоново решение. – Мне двух хватит. Женщинам нельзя быть удачливее мужчин. Это вызывает отрицательные эмоции у сильного пола.
– Я не буду сердиться.
– Все равно, хватит двух. Грубое превосходство женщине не к лицу.
Пока они говорили, раскладушка исчезла, наскоро умывшись, старлей доблестных ВВС натянул меховую куртку, бережно накинул вторую на Наташкины плечи.
– Ну, Саня, Кио так не сумеет.
– Школа, – он застегнул молнию. – Ты готова?
– Так точно!
– Слушай мою команду! Дистанция на одного линейного… Левое плечо вперед… Шагом… а-рш!
И, парадно чеканя шаг, первым вышел в коридор, прихватив на ходу приготовленный с вечера рюкзак. Наташка отважным солдатиком бросилась следом, но дистанцию на одного линейного держала только на лестнице. На улице сразу взяла Саню за руку, и до самого леса они шли держась друг дружки, молча и рядом, точно малыши на прогулке в детском саду, и Саня все время чувствовал маленькую Наташкину ладошку, очень маленькую и очень теплую. Мягким пожатием она благодарила, когда верный рыцарь поддерживал ее, короткими подергиваниями заставляла смотреть на темный лес, звенящий голым осенним шумом, расправив ладошку, забиралась в рукав его куртки, сообщая, что ей хорошо, и этот немой разговор был наполнен таинственным смыслом, понятным лишь им двоим. На узенькой тропинке разговор оборвался – Саня с неохотой отпустил Наташкину руку и шагнул вперед.
И сразу заметил, как черна земля, словно все кругом умерло, а мокрые, слежалые листья грязными комками прилипают к сапогам. Но постепенно облачное, слоистое утро делалось шире, наполнялось светом, небо становилось прозрачнее и легче, будто природа в истоме и неге пробуждалась после долгого сна. Потом небо совсем просветлело, заискрилось нежными полутонами, и за деревьями блеснуло озеро. Не все озеро – лишь тоненькая серебристая полоска, – но дыхание сразу стало неровным, они ускорили шаги, ощущая нарастающее нетерпение, наконец не выдержали, побежали.
– Подожди, Саня, – неожиданно остановилась Наташка. – Не спеши. Это ведь наш последний день. Самый-самый последний. Слышишь? Вода шуршит. С берегом разговаривает. Интересно, о чем они шепчутся?!
И замерла, прислушиваясь.
– Они прощаются до следующей весны, Саня. Как мы с тобой. Берег не может жить без волны – он ей одной постоянно верен, – а волна без берега. Вот она и вышла на песок из озера, и они печалятся перед разлукой.