– Вот, – не поднимая головы, Саня подвинул треугольник на середину стола. – Читайте. Читайте, я прошу. Это касается нас всех!
Ребята, взяв письмо, сели на одну, койку, и он чувствовал, как нелегко им читать строчки, написанные два с лишним десятилетия назад. Но они перечитывали мужественное прошлое, молчали, всё понимая, и это молчание объединяло сильнее любых слов. Молчание давало силы. И Саня, вытерев слезы, до самых звездных сумерек рассказывал товарищам о маме, об отце, о Наташке, о майоре Громове, о Командире – о всех, кто хотел, чтобы старлей доблестных ВВС стал настоящим Мужчиной. И, рассказывая, просто физически ощущал, как мужают, крепнут два Сергеева, живущие в нем, как начинают переходить один в другого, превращаясь в цельную, сильную личность. Извечная связь прошлого, настоящего и будущего открылась вдруг этой личности, и старлей доблестных ВВС, будто прозрев, ясно представил вечную реку времени, заливающую пространство. От истоков к устью течение несло все человеческое прошлое, подхватывая по пути, как щепочки, настоящее и унося его в будущее. Там настоящее непонятным образом переходило в прошлое, само будущее становилось настоящим, а потом и прошлым, бурный поток, не останавливаясь, бежал и бежал к устью, где в одной точке, называемой смертью, искрящийся водоворот перемешивал все струи, раскручивая их, словно диски долгоиграющих пластинок, на которых была записана вся человеческая жизнь. Включался невидимый проигрыватель, из динамиков лились звуки – разные и непохожие. На одних пластинках отложились «Времена года» Чайковского; другие только шипели – игла билась о диск, прыгая через звуковые канавки; на третьих осталось сплошное чавканье и бульканье; на четвертых – невнятный шепот и слезы; на пятых – страстная, зовущая к укрощению огня музыка; на шестых – брань да тяжелые вздохи… Одинаковых пластинок жизни не было. Настоящее определялось прошлым, будущее – прошлым и настоящим, а всё вместе, перемешавшись во времени, создавало своеобразную симфонию короткой и неповторимой человеческой жизни, связанной со всеми остальными жизнями, со всем живым и сущим.
Путешествие во времени было сложно, загадочно, опасно, подчинялось бесчисленным законам, случайностям и закономерностям, которые, в свою очередь, тоже являлись частью каких-то законов, случайностей и закономерностей, и казалось, никакому мудрецу никогда не открыть тайны.
Но Саня, видимо, и не собирался этого делать. Знал: все частные законы вытекают из общих, всегда более простых и понятных. Не вдаваясь в дебри мироздания, он просто вспоминал слова отца. Жил трудно, но честно. Не предавал. Не изменял. Верой и правдой служил Родине. Не обидел Женщину. Не прятался за чужие спины. Умер, когда этого потребовали высшие интересы. И Сане показалось, будто именно в этих словах заключена истина.
Он заснул в тот вечер глубоким сном, спокойно и умиротворенно, как засыпают люди, понявшие головой и сердцем великую мудрость. А утром, приняв душ, уверенным шагом пошел вместе с товарищами в очередную лабораторию. И зачеркивал с максимальной скоростью под завывания магнитофона в скучном тексте одни и те же буквы «к» и «о», «о» и «к»; запоминал, в какие части света направлены стрелки пятидесяти компасов, которые им показывали на несколько секунд, и рисовал эти стрелки на бумаге; запоминал десятки цифр, пляшущих на световом табло; сбивал нажатием кнопки внезапно появляющийся на экране сложного прибора самолетик; до одурения всматривался в черно-красную таблицу Шульца, разбитую на сорок девять квадратов с цифрами: черные цифры шли в возрастающем порядке, красные – в убывающем, требовалось мгновенно произвести отсчет суммы, получая одну и ту же разность – двадцать пять. Он делал все это и многое другое, отстаивая свое право называться настоящим мужчиной, сражаясь за будущее, которое так стремительно превращается в настоящее.
Река времени не тащила его, как безвольную песчинку, швыряя то на острые камни, то на отмели, – словно опытный пловец, он плыл по бурному течению, держась фарватера. Пролетали минуты, часы, дни, таяли за поворотами невидимой реки и, растаяв, приближали пловца к цели. Все реже проглядывало сквозь низкие облака холодное солнце, стихли, остановились, скованные льдом, звонкоголосые ручейки, ночи стали хмурыми и долгими. До финиша оставался один-единственный шаг. Одно-единственное испытание, желанное и трудное, как последний бой, отделяло старшего лейтенанта Сергеева и его товарищей от заветной черты.
Они готовились перейти Рубикон.
пос. Рощино, 1980
ГОРИЗОНТ
ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ПО ЦЕЛЬСИЮ
Космонавт Сергеев оказался в западне. И никак не мог понять, что сталось с ним, что сделалось? На что променял он, майор доблестных ВВС, безбрежное небо, ревущие самолеты, стремительный голубой простор, в котором еще недавно купался, будто вольная птица, выполняя фигуры высшего пилотажа?! Куда исчезли его улыбка и веселая бесшабашность? Где затерялось детское удивление перед прекрасным миром? Вместо того чтобы каждым нервом, каждой клеточкой впитывать сладострастие полета, он сидит, подобно бедуину, на вершине горячего бархана, в самом сердце пустыни, царапает шершавым, непослушным языком потрескавшиеся губы и, всматриваясь красными от напряжения глазами в сухую, ломкую даль, пытается думать.
Но мысли отрывисты и бессвязны, словно телеграммы, которые отправляет под утро в разные города уставший за ночь телеграфист.
Нещадно палит солнце.
Небо, всегда такое близкое, желанное, родное, полностью выцвело под лучами огненного светила, потеряло росистую, освежающую голубизну и кажется похожим на раскаленную докрасна сковороду.
Сигнал бедствия, придется послать сигнал бедствия, ворочается в расплавленном мозгу. Без воды больше девятнадцати часов не продержаться. Инструктор говорил: жажда бросается на человека и разит, словно молния… Невидимая молния… Зато ночью небо темное. Темное небо должно быть холодным. Вселенная в среднем очень холодна. Горячи лишь звезды и Солнце… – он смыкает веки, пытаясь спастись от обилия света, но пустыня слепит, обжигает сверкающей белизной, и перед глазами по-прежнему мертвыми волнами встает зыбь на песке от пролетевшего самума. Чувствуя колючее стеснение в груди, он опускает голову и криво улыбается, всем истерзанным существом наконец сознавая, что оказался в западне.
А всего час назад Саня Сергеев, отчаянный небожитель, как его теперь называли в отряде, старательно пряча, маскируя тоску, стоял рядом с верными товарищами и, подняв забрало гермошлема, глядел на стартующий вертолет. Словно пытался удержать машину. Но винтокрылая стрекоза, освободившись от груза – спасатели забросили в пустыню спускаемый аппарат космического корабля и экипаж, – юрко взмыла над дюнами, увлекая за собой смерч пыли, скрылась за горизонтом.
Наступила тишина.
Полная, внезапная, как после обвала.
Окружающее пространство, лишенное посвистов ветра, шелеста листвы, птичьих трелей, казалось, застыло в огненном безмолвии.
Неожиданно безмолвие нарушилось: какое-то дрожащее, запредельное колебание, лежащее вне границ человеческого слуха, упруго и мощно пронеслось над песками. Горячий воздух всколыхнулся. Напряженными нервами Саня уловил беззвучную ударную волну, царапнуло смутное предощущение надвигающейся беды. Однако до краев переполненный грустью разлуки с людьми, с миром, не сумел распознать предупреждающий сигнал природы. Только переглянулся с Лешей и Димой и наигранно улыбнулся. Сила эмоций заглушила инстинктивную осторожность, он даже не попытался критически осмыслить ситуацию, не задумался над смыслом неясного колебания – верного знака атмосферных волнений, – ничего не сделал, чтобы предотвратить несчастье.
В ту минуту, совершая роковую ошибку, как бы накоротко замкнулся на последнем, самом тягостном ощущении: вертолет улетел, они остались одни.
Совершенно одни в самом сердце пустыни.
До ближайшего аула было километров триста-четыреста, ближайшая караванная тропа огибала зону стороной, вокруг – насколько хватает глаз – ни деревца, ни травинки, ни легкого облачка. Зола. Вакуум. Смердящая зноем, выжженная пустота без признаков жизни. Всматриваясь в недвижные волны песка с редкими, сухими кустиками верблюжьей колючки, Саня с затаенной болью чувствовал, что не воспринимает, не может вместить в себя этот унылый, однообразный ландшафт, придавленный тяжестью тысячелетий, он кажется чужим, загадочным, словно поверхность незнакомой планеты, угнетающая оголенность пространства лишь подчеркивает бесконечную оторванность от жителей Земли.