– Прощайте, профессор, – не скрывая печали, сказал Саня, пытаясь вспомнить, где, когда, при каких обстоятельствах уже видел этот победно-торжествующе заостренный указательный палец, и вдруг похолодел: «пташечка»! Перед ним стоял «пташечка», правда, в другом обличье, говорил другие слова, но суть была та же, и в ушах, разрывая перепонки, звенело давно забытое прошлое: «Да я вас!… Старшему по званию!.. Мой авторитет!.. За такие штучки!..» – казалось, «пташечка» немедленно растерзает старлея доблестных ВВС. «За свои штучки я отвечу, – спокойно отрезал тогда Саня. – Но не раньше, чем вы извинитесь перед девушкой, которую оскорбили!» – «Сумасшедший! – закричал в истерике «пташечка». – Я? Извиняться? Перед вашей сопливой девчонкой?! Он сумасшедший!» – И вот в ту минуту палец с чернильным пятном, словно ствол пистолета, уперся в Саню, а затем победно подскочил вверх. Саня наконец понял, кто именно подписал Леше окончательный приговор. – Прощайте, профессор, – повторил он сухо и корректно.
– Ха-ха… Прощайте… Лучше было бы сказать – до скорого свиданьица, – мелко затряслась, удаляясь, торжествующая «пташечка».
– Скотина, – процедил сквозь стиснутые зубы Дима. – И вот такие… такие…
– Ладно, Димыч, – сдерживая раздражение, – сказал Саня. – Не место и не время. – Надо что-то делать…
– Пойдем на Лешу еще раз посмотрим.
И они пошли по пустынному коридору госпиталя, придерживая полы халатов, которые выбил для них в приемном покое доктор Роберт Иванович, осторожно приоткрыли дверь Лешиной палаты и долго молча смотрели в щель, но Леша по-прежнему недвижно лежал с открытыми глазами, уставив немигающий взор в распахнутое окно. И они снова пошли по пустынному коридору, но теперь в обратную сторону, и молча сдали в приемном покое халаты, и только тут обнаружили, что оба в спортивных костюмах, отбеленных солнцем пустыни, и вспомнили, что не успели переодеться, а прямо на аэродроме, у трапа самолета, преодолев сопротивление эскулапов, втиснулись в санитарную машину, увозящую под вой сирены их друга, и долго ждали заключения Хмырьева, и теперь придется топать по городу в странном одеянии, и ехать на электричке без билета, без документов, но им было на все это плевать. Они потеряли товарища. Их товарищ не вернулся из боя.
– Мужики… Постойте, мужики! – могучая фигура доктора, владеющего приемами классической борьбы, отделилась от госпитального забора. – Я тут… такси поймал. На всякий случай. За углом стоит. И… обмозговал кое-что. Есть шанец. Может, конечно, одна видимость, но чем черт не шутит.
– Роберт Иванович! – волнуясь и оживая, сказал Саня. – Выкладывайте скорее. Есть шанс? Что нужно делать?
– Гм… – добродушно и несколько озадаченно крякнул доктор, оглядывая их. – Сначала, думаю, надо привести себя в порядок. Переодеться. Отдохнуть с дороги. Если не изменяет память, день полного отдыха вам прописан. А завтра…
– Разве можно ждать до завтра? – воскликнул Дима. – Профессор Хмырьев уже сделал отрицательное заключение. Машина закрутилась.
– Ну, Хмырьев, конечно, в своем роде величина, – поморщился атлет. – Но не последняя инстанция. К тому же Алексея продержат тут долго, – врач кивнул на здание госпиталя. – Не один день. Он, по моему глубокому убеждению, нуждается в серьезном лечении.
– Лечение для космонавта? – холодно усмехнулся Дима. – Вы шутите, Роберт Иванович.
– Не горячитесь, мужики, – неожиданно сердито пробасил доктор. – Популярно рисую обстановку. К травмам, ушибам, растяжениям, экстрасистолам на кардиограмме сердца и прочим бякам сейчас относятся спокойно и критически. Выясняют и исследуют причину. Если причина не внутреннего характера, к полетам допускают. Но если причина заложена в самом организме… приходится прощаться… Положение Алексея – и без того чрезвычайно сложное – усугубляется тем, что в отряде случаев депрессии до сих пор не было… Для тех, кто двигает науку, это бесценный дар – они в Лешу зубами вцепятся. Будут изучать по всем швам. И… еще больше травмируют. А его сейчас травмировать нельзя – тогда уж точно крест. Значит, надо…
– Отбить Лешку! – воскликнул Дима.
– Дмитрий Петрович, – сокрушенно покачал головой доктор. – Ну зачем так? Вы меня ставите в неловкое положение… Надо, чтобы объективно и всесторонне была исследована причина срыва. Это единственный шанс… Мое мнение, основанное на постоянных наблюдениях и контроле, однозначно – ваш Алексей потенциально здоров, но… Что кроется за этим «но», не знаю. Догадываюсь: какое-то глубочайшее нервное потрясение. Откуда? Понятия не имею. Но все мои данные подтверждают: потрясение было. Вот доказательства. Нормальное артериальное давление у Алексея – сто двадцать на семьдесят, пульс – шестьдесят шесть ударов в минуту. Отлично! Однако параметры не стабильны, как у тебя, Саня, а резко колеблются в зависимости от ситуации. Скажем, прыгали вы с вышки в воду. Перед прыжком у Алексея пульс подскакивает до ста двадцати ударов, и давление поднимается. В общем, ничего особенного – естественная защитная реакция организма в минуты опасности или в стрессовых ситуациях. И все-таки особенность есть. Индивидуальная. После прыжка давление не нормализуется, а остается слегка повышенным. Чуть-чуть. Ничтожно малые величины. Ерунда. Но, сопоставляя эти данные с другими, я делаю вывод: Алексей натура поэтическая, легко возбудимая, ранимая, и все принимает близко к сердцу. Улавливаете мою мысль? Сейчас у него давление – семьдесят на шестьдесят…
– Сколько? – ужаснулся Саня.
– Семьдесят на шестьдесят, – вздохнул доктор. – Очень опасное давление, мужики. Очень. Маленький разрыв между верхним и нижним пределами. Правда, я еще в вертолете принял кое-какие меры, да и тут, в госпитале, не дремлют…
– Но Хмырьев уже сделал заключение, – повторил Дима.
– Я тоже представлю рапорт, – сказал доктор. – Это дело моей чести.
– Что же вы посоветуете нам, Роберт Иванович? – спросил Саня.
– Мужаться, мужики. Стиснуть зубы. Не распускать нюни, даже если экипаж… расформируют, – он рубанул мощным кулаком воздух. – И… звонить во все колокола. Стучаться во все двери.
– Перед дверями сидят помощники, референты, – протянул Дима. – А Хмырьев…
– Дался вам этот Хмырь… ев! – неожиданно рассвирепел доктор. – Что, на нем свет клином сошелся? Идите к Кузнецову, к Железнову. Они мужики толковые, мудрые, поймут. И уж если конкретизировать – пережили в сотни раз больше вашего. Мне-то известно.
– Кузнецов и Железнов – генерал-лейтенанты. Герои. А вот он, – Дима кивнул на Саню, – обыкновенный майор доблестных ВВС. Никому не известный небожитель.
– В первую очередь, они ваши товарищи! Единомышленники! – лицо доктора покрылось багровыми пятнами. – Неужели ты, Дмитрий Петрович, светлая голова, таких простых вещей не понимаешь?
– Не обижайтесь, Роберт Иванович, – Дима протянул доктору руку. – Просто я рассматриваю задачу во всех плоскостях. Конечно, вы правы, Железнов, Кузнецов – наши старшие товарищи, соратники. Но не единомышленники. Ход мыслей у нас совершенно противоположный. Это естественно.
– Как противоположный? – набычился доктор. – Мы все делаем одно дело!
– И все-таки ход мыслей противоположный, – спокойно повторил Дима. – Железнов и Кузнецов, принимая решение, изначально руководствуются высшими соображениями. Мы же сейчас думаем, как спасти товарища. То есть, наши интересы личного, местного порядка. Они несопоставимы.
– Почему?
– А поставьте себя на место того же Владимира Александровича Железнова, – предложил Дима. – Как бы вы размышляли в данном случае? Видимо, так. В экипаже новичков – ЧП. Инженер-исследователь загремел в госпиталь с очень серьезным диагнозом. Из заключения профессора Хмырьева, которого мы все не любим, но с мнением которого, увы, приходится считаться, следует: для работы в космосе вышеобозначенный инженер-исследователь не годен. Почему? Потому что – ненадежен! Натура поэтическая, нежная, все принимает близко к сердцу, индивидуальные параметры колеблются в зависимости от ситуации, возможны срывы. Вопрос. Стоит ли посылать данного товарища, данного соратника в космос? Ответ. Отправлять данного товарища в звездную командировку нежелательно. Его присутствие на корабле, на орбитальной лаборатории ставит под угрозу судьбу всей экспедиции, в которую вложен труд тысяч и тысяч людей, огромные деньги. Вывод. Если претензий по режиму труда и отдыха к инженеру-исследователю нет и если медицина снимает свои возражения – молодого перспективного товарища можно оставить в отряде. Но к нему надо присмотреться. Хорошенько присмотреться. И, может, не один год, прежде чем снова возвращаться к вопросу о дате старта. Логично? Вполне. По крайней мере, будь я на месте Руководителя подготовки космонавтов, я бы размышлял именно так.