– Да, бабушка, – ответил Саня, чувствуя, как колотится сердце.
– Не грейся у погасшего костра. И сам не согреешься, и других остудишь, – продолжала она, закрыв глаза, словно пытаясь вспомнить всю мудрость жизни. – Делай свой дом крепостью, но от людей, от мира высоким забором не отгораживайся! Без друзей прочные стены бесполезны станут. А с друзьями-товарищами они очень даже надобны на случай беды, ненастья… На удачу не полагайся. Всякому человеку в жизни везение надобно только трижды: от кого родиться, на ком жениться, у кого учиться. Во всем прочем он может управиться сам, без помощи господа бога и Николая-чудотворца, – она открыла глаза и, посмотрев на икону, перекрестилась, что-то шепча. – Поспеваешь за бабушкой? – спросила с улыбкой. – Поспевай, времечка уж почти не осталось.
– Поспеваю, – кивнул Саня.
– Это хорошо. Писано пером – не вырубишь топором. Записывай. Сколько успею – скажу, – голос ее впервые дрогнул.
– Бабушка!..
– Никто – ни простой смертный, ни государь, ни мудрец, ни дурак, – продолжала она, – заботясь о величии, не прибавляет себе росту. Не заботься о величии. Иди, как река но руслу. И уж если суждено тебе стать великим, об этом тебе скажут люди… Хочешь узнать настоящую радость, настоящую любовь… Не суетись. Живи по совести, в ладу с самим собой… Начиная большую жизнь, спроси себя: кто ты есть? Чего хочешь? Выбирая жену, и ее спроси об этом.
Сане тогда почему-то показалось, что бабушка, умирая, не досказала что-то важное, быть может, главное, но, идя по дороге жизни, он поймет это сам, поймет обязательно; его вера, разрывающая душу печаль, мужество последней минуты бабушкиного бытия – все это, сложившись в одно целое, наполняло сердце такой высокой, необыкновенной силой, словно в него, Саню, переселилась богатырская силушка всех павших бабушкиных сыновей, и отца, и деда, и тех, кого он никогда не знал, но которые были.
Теперь, спустя шесть лет после бабушкиной смерти, Сергеев наконец понял то главное, не досказанное ею, что его мучало все годы; понял через призму пережитого, через испытания в пустыне, через бледное Лешкино лицо, через разговор в такси, через хлопоты доктора, через последнюю минуту жизни Гагарина. Все было связано со всем. И он знал, в какой степени все связано со всем… Осторожно открыв дверь квартиры своим ключом, Саня вошел в прихожую и, не зажигая света, устало опустился в кресло у журнального столика. Он больше ни о чем не думал. Мысли гасли, веки сомкнулись, он начал проваливаться в темную, мягкую пустоту, слабо ощущая сквозь сон, как нежные, заботливые руки жены стянули ботинки, куртку, на последнем усилии, не открывая глаз, он поднялся и, точно слепой, пошел куда-то за своим поводырем, шепча непослушными губами, словно в бреду:
– Наташа… ты самая лучшая в мире женщина… Прости… Я знаю, как погиб Гагарин… Я это знаю, понимаешь?..
И упав на прохладные простыни, разом ослаб в спасительном волшебном забытьи.
РУССКИЕ ЛЮДИ
Солнечный зайчик скользнул по подушке, излучая приятное тепло, в сердце зазвенела праздничная, веселая музыка, предощущение чего-то настоящего, светлого входило в душу, и хотелось так лежать бесконечно, но сон уже прошел, и Саня, открыв глаза, увидел Наташку. Она сидела у распахнутого окна, держа в руках крохотную распашонку, и с улыбкой смотрела на мужа.
– Саня, милый, – сказала нежно, с материнским участием. – Ты совсем забыл Симонова: «Нет, мы не знаем цены ожидания – ремесла остающихся на земле». Ты его совсем забыл.
– Зато я помню другое, – Саня с удовольствием смотрел на жену. – Ты моя избранница навеки и самая замечательная женщина! Я тебя безумно люблю!
– Ты льстец и обманщик.
– Наоборот, самый правдивый человек на свете. Я тебя люблю с каждым днем все больше и больше.
– Ты не правдивый человек, – с трогательной простотой вздохнула она, – ты – отчаянный небожитель, который лишь иногда возвращается на родную планету. Даже про свою верную Пятницу забыл! Никогда не прощу такого предательства! И месть моя будет страшной – рожу тебе девчонку! Ты станешь ее нянчить, а я займусь физикой Солнца.
– Я стану с удовольствием нянчить малышку, особенно если она будет похожа на тебя. Но для начала, для старта, нам нужен сын.
– Конечно, родной, у нас будет сын. Я знаю. Только ты все равно льстец. И я по тебе ужасно соскучилась!
– О, любовь моя, – закричал он с радостным возбуждением, вскакивая с постели и бросаясь к окну, – Вечный странник припадает к твоим стопам и просит о пощаде!
– Пощада? Ну, нет. Никогда, – смеясь, защищалась Наташка, выставив вперед маленькие кулачки; затем руки ее ослабли, обвили его шею, она положила голову к нему на плечо, прижалась, и они долго стояли так молча.
– Пусти же, сумасшедший! – наконец сказала она с легкой грустью. – Где ты так загорел? У тебя шелушатся ухо и нос.
– А… – беззаботно произнес он. – Врачи на недельку загнали в санаторий. Для профилактики сердечнососудистой системы. Море, солнце, золотой песок…
– Женщины, – в тон ему добавила Наташка.
– Нет, – признался Саня, вспоминая пустыню. – От женщин нас почему-то категорически изолировали.
– И бедный Леша, конечно, не выдержал, – две крупные слезинки скатились по ее щекам.
– Ты все знаешь?
– Ну, Саня, – она решительно тряхнула челкой, словно отгоняя тяжелые мысли. – Ни один ученый не раскрыл тайны сарафанного радио. Но такое существует – это реальный исторический факт. Среди женщин информация распространяется со скоростью, куда большей скорости света. Я еще вчера все знала, как только вы прилетели.
– Прости, родная, не хотел тебя волновать.
– К тому же, – вздохнула она, – тебя все разыскивают.
– Кто разыскивает?
– В шесть утра звонил доктор, просил при первой возможности связаться. А в семь тридцать позвонил Владимир Александрович Железнов. Уезжал в Москву, хотел переговорить с тобой лично. А я твердо сказала: Александр Андреевич дрыхнет, восстанавливает потерянные силы. Поднять невозможно. Разве что руководство притащит пушку и начнет палить у Сергеева над ухом. Однако палить придется долго и пороха не жалеть.
– Наташа, милая, разве так можно? Это же Железнов!
– Не беспокойся, пожалуйста. Я твоя жена и обязана оберегать твой покой. К тому же, Владимир Александрович, как выяснилось при общении, человек деликатный, с юмором. Мгновенно оценил ситуацию и сказал, что при таких мощных тылах он за космонавта Сергеева абсолютно спокоен. Время терпит. И когда товарищ Сергеев изволят пробудиться, пусть позвонят по известному телефону.
– В Москву? – быстро спросил Саня, направляясь в прихожую.
– В Москву, Санечка. Но ты меня недооцениваешь – аппарат выключен. Я вытащила микрофон.
– Наталья!
– Не перечь, – сказала она строго, точь-в-точь как бабушка. – Сначала – холодный душ, затем – завтрак. Выполняйте, майор Сергеев!
– Наташа, кто, наконец, глава семьи в этом доме?
– Конечно, ты, моя прелесть, – простодушно улыбнулась жена. – Ты глава семьи. А я лишь верная, смиренная помощница.
– Отдай микрофон!
– Ну, Саня, – она кротко вздохнула. – Я могу включить аппарат в любую минуту, мне не жалко. Но подумай сам, на что ты сейчас годен? Небритый, неумытый, мысли растрепаны. А я такой завтрак сочинила – пальчики оближешь! Чувствуешь, как вкусно пахнет? В столовой так не накормят. Давай, приводи себя в порядок – и на кухню, – она чмокнула его в щеку и, обворожительно улыбнувшись, вышла из комнаты.
И Саня… сдался. Досада растаяла, как лед по весне, бросившись под холодный душ, он вспомнил давний вечер, когда генерал Матвеев предложил ему, тогда старлею доблестных ВВС, работу, связанную с исследованием космического пространства, и как тоскливо, жалостливо, совсем по-женски заплакала Наташка и сказала, что ей в этой работе достаются ожидание, бессонные ночи, вечные волнения, слезы. И нельзя унывать и распускать нюни. Нельзя превращаться в домработницу или домашнюю хозяйку. Еще она говорила: ни один самый сильный, самый гениальный мужчина не может полностью раскрыться, полностью проявить свои возможности и дарования, если рядом с ним нет настоящей женщины. И приводила исторические примеры, подтверждающие, что именно женщина, слабая женщина вдохновляет мужчину, стремящегося к борьбе; женщина возвышает его душу и помогает стать Солдатом и Поэтом, Гражданином и Художником…