– Как вошли в скафандр? – инструктор обернулся, и Саня увидел его лицо – сосредоточенное, отрешенное.
– Нормально. – Он попробовал пошутить: – Под мышками не жмет.
– Ладно, – инструктор натянул маску. – Посмотрим.
И повернувшись спиной к бассейну, плюхнулся в воду.
Щелкнув забралом гермошлема, Саня подождал, пока в скафандре поднимется давление, и прыгнул следом. Стеклянная прозрачность, отливающая голубизной, накрыла с головой, вокруг запузырилось, побелело, мышцы напряглись в ожидании удара, толчка, но удара не последовало – его просто перевернуло вниз головой, легкая слабость окатила тело, перед глазами, словно полосатые пограничные столбы, закружились в неистовом танце стены бассейна.
Наконец падение прекратилось. Дурманящая слабость начала понемногу отступать, рассасываться, и, по мере того как она проходила, росло странное ощущение отсутствия веса. Саня не чувствовал собственного тела, самого себя, в какой-то абстрактной, безопорной среде жил только мозг. И хрустальными молоточками звенели в нем отрывки мыслей: «Кто ты есть?.. Чего хочешь?.. Не предавал… Не изменял… Силы уходят…»
– Как самочувствие? – голос доктора раскатисто зазвенел в шлемофоне. – Самочувствие, спрашиваю, какое?
– Нематериальное ощущение самого себя, – быстро ответил Саня. – Будто тела совсем нет, а я есть.
– Так и бывает. Привыкай.
Инструктор в костюме аквалангиста кругами ходил вокруг него, и, когда он проплывал рядом, Сергеев видел его лицо, только лицо и часть бассейна – остальное пространство закрывал гермошлем. Но вдруг, словно поднявшись на высоту птичьего полета, Саня представил сразу весь бассейн, себя в скафандре, аквалангиста рядом, а чуть поодаль – громаду орбитальной станции. Каждая картина, деталь будто проецировались с разных точек – и мелким, и средним, и крупным планом, – накладывались в сознании на невидимый экран, и он горел ярким, немигающим светом. Потом все телекамеры как бы сфокусировались на маленьком человеке в белом, но это был чужой, незнакомый человек, а сам он все дальше и дальше отдалялся от Земли во Вселенную и чувствовал ее вращение и то, как звезды, планеты, галактики несутся в черном безмолвии в необозримое, уходят, тают в бесконечном. Ощущение реальности видения казалось настолько сильным, что Саня не выдержал, спросил в микрофон:
– Роберт Иванович, станция сейчас позади или слева от меня?
– Это смотря что брать за точку отсчета, – хмыкнул доктор. – У тебя раздвоение?
– Такое бывает?
– Шутки вестибулярного аппарата. Одним кажется, будто зависают вниз головой, у других меняются пространственные представления. Там, где намечается нескучная работенка суток на триста, будет похуже. Да ты все знаешь, слышал от ребят, которые летали.
– Слышать – одно, прочувствовать, испытать самому – другое. Я только что убедился в этом.
– Ты еще не убедился. Там убедишься. На планете нет двух людей с похожими отпечатками пальцев, с одинаковым рисунком губ. Точно так же и реакция на невесомость – у каждого индивидуальная.
Саня, едва погрузившись в прозрачную глубину, сразу попал в иной мир. Организм тотчас начал исследовать его, приспосабливаться к новым, необычным условиям, все понимание сконцентрировалось на собственном «я», исчезновение веса он принял как некую нематериальность, легкое расстройство вестибулярного аппарата – как раздвоенность, и новые, еще неясные ассоциации стремительно подползали к сознанию, и требовалось приглушить, остановить их, преодолеть барьер невесомости, начать работу.
– Разрешите подход к станции! – хрипло, громче обычного сказал он в микрофон.
– Спокойнее, Санек, – зазвенел в наушниках голос доктора. – Передаю тебя методистам и включаю телеметрию. С этой минуты ты под контролем. Под колпаком. Ну а братья-психологи уже прильнули к магнитофону – пишут все твои охи, ахи, высказывания и изречения. Чтоб определить то, чего не покажут мои датчики. Ты все понял?
– Я уже представил себя на съемочной площадке, Роберт Иванович. Может, потушим юпитеры?
– Дублей не будет, Саня. Начинай.
– Понял.
Сергеев чуть-чуть подтянул фал, уже прикрепленный инструктором-аквалангистом к станции, и… перевернулся вниз головой. Глазами, зрением автоматически зарегистрировал это, но внутренне никакого неудобства не почувствовал – понятия «верх», «низ», «право», «лево» в невесомости не имели смысла. Тут было единое пространство, где не существовало ни потолка, ни пола, и в этом пространстве каждый сантиметр пути требовал невероятного внимания и усилий. Приходилось сначала зрительно оценивать свое положение, потом мысленно прокладывать курс, проигрывая в уме каждый жест, и лишь после этого продвигаться в нужном направлении. Перестройка требовала времени. И Саня шарахался из стороны в сторону, буквально во всех плоскостях, и наверное, в его беспорядочных движениях не было ни смысла, ни целесообразности, как у ребенка, которого швырнули за борт, чтобы научить плавать.
– Для первого раза недурно, – похвалил методист. – Совсем недурно. А знаешь, сколько я тут гонял твоих братьев, пока чистейших акробатов из них не сделал? Месяцы надо тренироваться, годы! И обязательно – регулярно. А первое погружение – самое трудное. Крепись, Сергеев.
Нет, не хотелось Сане больше никаких тренировок, ничего не хотелось. Пусть в очень далеком приближении, но он уже знал, как коварна невесомость, как беспощадна. И как тяжело уходящим на орбиту. Силы быстро таяли. Затолкнув последний ящик с предполагаемыми приборами в темный проем люка, отчаянный небожитель отпустил фал и, закрыв глаза, впал в какое-то обморочное забытье, используя вынужденную паузу для отдыха.
– Долго ты собираешься висеть под сорок пять градусов? Может, и там сачка давить будешь? – грозный голос методиста, казалось, заполнял все пространство. – Ну-ка, делай разворот и берись за поручни!
С трудом открыв глаза, Саня увидел, что орбитальная станция нависла над головой, сам он почему-то оказался под ней, контуры небесного дома были неестественно резки, он протянул ладонь к поручням, но не смог дотянуться, тело как-то разом обмякло, на лбу выступила холодная испарина, все вдруг сделалось безразличным, он прилип к обшивке, тяжело дышал, ни о чем не думал.
– Сергеев, – хмыкнул в своем бункере методист. – Я не посмотрю на свой преклонный возраст. Спущусь к тебе сам, разгерметизирую твой скафандр, и у тебя сразу появится воля к жизни. Хочешь узнать, какая у тебя огромная воля, Сергеев?
– Спасибо, – сказал Саня. – Я догадываюсь.
– Молодец. Тогда догадайся, что у тебя сейчас по программе?
– Работа. Работа у меня по программе!
– Так какого же ты!.. – ударило в наушники. – Проводи шлюзование и выход в открытый космос! Начинай отход!
Отчаянный небожитель оторвал руки от поручней, и невесомость, словно широкая полноводная река, сразу подхватила и понесла куда-то в сторону, где матово-белым отсвечивала шлюзовая камера, и ничего, кроме камеры и темного проема люка, Саня не видел. Все ощущения, мысли как бы мгновенно сколлапсировали, сосредоточились на главном, что он обязан был сделать хорошо, и он сделал свою работу, забыв об усталости, потеряв счет времени, потому что ему до боли хотелось хоть чуточку приблизить тот светлый день, когда реки станут без плотин, планета превратится в цветущий сад и люди в разных уголках земли будут просыпаться не с тревогой в сердцах, а в ожидании чуда и, сами верша чудо из чудес, познавая природу, окончательно поймут, что в жизни есть не только горе и слезы, в ней есть все, что захочет найти человек разумный; ищущий выгод – приносит беды; постигающий тайный смысл вещей – открывает мир и самого себя.
– Силен, силен, бродяга, – доктор осторожно похлопал его по плечу, когда наконец все кончилось, и сильные руки помогли выбраться из бассейна и стянули скафандр. – Ну-ка, становись на взвешивание.
Пошатываясь, Саня пошел к электронным весам.
– Кило двести, – сказал Роберт Иванович. – Запомни: в самый первый раз ты отдал невесомости килограмм двести граммов собственного веса. Жестокая плата. Но дальше стабилизируется. Топай в душ.