– Наташа, мне уже хочется сойти с поезда и бежать к нашему милейшему Николаю Александровичу. Но, хоть убей, не понимаю, как можно видеть звезды там, где их нет?! Где они только будут через миллионы лет?.. Их же нет!.. Нельзя увидеть то, чего нет!.. Вот я сижу рядом с тобой… Обалдевший, отупевший… Могу я сейчас находиться в другом месте? В другой точке пространства? Не могу… И звезды не могут… Иначе было бы какое-то раздвоение, растроение материальных тел… Нет, не понимаю… Бред… Абсурд… Мистика…
– У меня тоже два года назад ум за разум заходил, Саня, – улыбнулась жена. – А сейчас все кажется просто, как таблица умножения. Это оттого, что ко всему новому мы подходим со старыми мерками. А когда мерки не годятся – сразу отвергаем и клеим ярлыки. Надо быть терпимым ко всему новому, милый. Даже когда оно нам недоступно. Это же новое. К тому же мы так мало знаем о пространстве и времени, что просто не имеем права налагать категорические запреты, ограничения. Это было бы жестоким догматизмом. Да и свойства времени, его природу на основе обыденного опыта и привычного склада мышления не осилить. Вот ты спрашиваешь, можно ли находиться в двух точках одновременно? Безусловно. И не в двух, а сразу в трех. Но только в трех – это тот максимум, который возможен в нашем мире.
– Наталья! Мы ведь взрослые люди!
– Не кипятись. Слушай. Я закрываю глаза и вижу тебя завтра утром на перроне вокзала – в будущем. Через мгновение ты уже летишь в паре с Громовым на задание – в прошлом. А присутствуешь в настоящем. Ты понимаешь? Моя память обеспечивает отражение прошлого, воображение – отражение будущего. Воспринимаю же я настоящее, прошлое и будущее одновременно. Почему так происходит – никто толком не знает. Тайна. Мрак. Но так происходит. И вот что особенно важно. Я могу представить человека, событие или материальное тело лишь в трех системах отсчета: в прошлом, настоящем и будущем. Вне прошлого, настоящего, будущего я ничего представить не могу. И никто не сумеет. Любопытно: одна из систем отсчета всегда остается объективно открытой. Для астрономии открыто прошлое. Для органов зрения – настоящее. И в том и в другом случае посредником между человеком и природой выступает свет. Он приносит нам информацию о звезде, которой давно нет в той точке, где мы ее наблюдаем, свет врывается в сознание отражением реального мира. А вот будущее для света недоступно – фундаментальная константа имеет строгие ограничения по скорости – триста тысяч километров в секунду. Как же так? Прошлое мы видим, настоящее тоже, а грядущее от нас сокрыто? Несправедливость какая-то! А знаешь почему?
– Я думал над этим, Наташа. Только в другой плоскости, – Саня испытывал сильное волнение. – Свет, электромагнитные колебания – величайшая загадка природы. Но не самая большая. Даже овладев скоростью света, цивилизация не сможет уничтожить мир. А овладев тайной пространства и времени, она станет могущественной и сумеет перекраивать и время, и пространство по своему усмотрению. Она обретет бессмертие.
– Да, Саня. Двадцать веков человечество билось над загадкой времени и не сумело ничего понять. Но время так и осталось непостижимым. Иначе и быть не могло. Природа раскрывается перед человеком от простого к сложному. Свои самые главные секреты, свою суть, хранит за семью печатями.
Она закрыла глаза, Саня больше не видел их блеска, и глубины, и влажности, чувствовал только легкое дыхание на своем лице, слышал быстрый стук сердца, губами ощущал ее губы, вагон мягко покачивало, мир начинал бесшумно вращаться.
ВСЕЛЕННОЙ ВНУТРЕННЯЯ СВЯЗЬ
О да, человечеству, еще не сумевшему найти общего языка, бряцающему атомным оружием, точно елочными игрушками, умирающему от голода, болезней, нищеты, человечеству, раздираемому противоречиями, истребляющему себя, зачем-то, почему-то в начале восьмидесятых годов двадцатого века открылась тайна тайн, в сравнении с которой меркли, тускнели все чудеса света. Цивилизация вошла в прямой контакт с реальным временем.
Но еще больше Саню поразила возможность бытового, повседневного использования физических свойств времени. Работы Гозырева по-прежнему считали абсурдом, доктору наук, чтобы продолжать исследования, приходилось брать подряды, заключать хоздоговоры на «мелочишку», как он сам выражался с иронической улыбкой. «Мелочишка»?.. Представьте только. Поэты, мыслители столетиями ломают копья, пытаясь понять, что такое любовь, почему она является и исчезает, куда уходит, отчего многие семьи распадаются, а Гозырев мимоходом, не заостряя на этом внимания, нигде не регистрируя своего открытия, устанавливает: любовь и время – суть одного целого! И по заказу психологов одного из киевских институтов создает очень простой комплект аппаратуры, регистрирующей восприятие реального времени рабочими, инженерами, школьниками, больными, попавшими на операционный стол, и выздоравливающими. И с помощью этой установки становится ясно: человек в своем реальном бытии либо поглощает, либо излучает время. Поглощают больше женщины, дети, одаренные личности, люди добрые, сердечные, трудолюбивые. И тот, кто поглощает, живет до глубокой старости. Неужели секрет долголетия во времени? Срочно привезли в институт горца, родившегося в глубине минувшего века. Оказалось, кавказец… влюблен, как безумный юноша. Без памяти любит свою «молодую», ста двух лет, жену, детей, внуков, правнуков, праправнуков, друзей, соседей, верит в хорошее, зависть, злоба никогда не точили его открытое сердце, и он активно… поглощал время. Само время питало его, наполняло жизнью, энергией, силой, ограждало от болезней. Гозыреву немедленно сообщили об удивительном факте; он пожал плечами – пройденный этап, неинтересно; тот же самый «эффект долгожителя» профессор давно установил и обосновал… наблюдая Вселенную. Звезды жили, излучали тепло, свет не за счет своих внутренних, всегда ограниченных запасов, а за счет энергии, приходящей извне; звезды, как и влюбленный горец… поглощали время. Вот и все. Время несло в себе организующее начало, являлось необходимой, составной частью всех процессов в мироздании, в атоме, в человеке, везде и всюду; время связывало, цементировало, объединяло вся и всех. Но психологи, далекие от астрономии, этого не знали. И срочно заказали второй комплект аппаратуры, чтобы повести исследования широким фронтом.
Когда Саня – в первый же день своего приезда – появился в подвале, где ночами трудился над «мелочишкой» Гозырев, ящик с приборами уже заколачивали, готовя к отправке. Сергеев бросился помогать и неожиданно поранил палец.
– Пустяки, юноша, пустяки, – осмотрев кровоточащую рану, сказал профессор. – Медициной пока не апробировано, но мы тут, в катакомбах, только временем от хвори, от простуды спасаемся… Миша, дружок, – он повернулся к молоденькому аспиранту, на свой страх и риск разделявшему с ученым нелегкую долю, – распакуй, пожалуйста. Тебя не затруднит?
– Да что вы, Николай Александрович! Я – мигом! – зарделся он, явно радуясь случаю наглядно продемонстрировать возможности времени.
Через минуту Санин палец вставили между двумя электродами, включили напряжение; время как бы уплотнилось, сжалось, кровотечение остановилось, боль исчезла, ранка затянулась по краям тонкой розовой пленкой, как обычно затягиваются заживающие раны.
– Чудеса! – Саня изумленно рассматривал здоровый палец.
– Чудеса, юноша, в решете бывают, – скороговоркой, точно говорил о самом обыденном, произнес профессор. – А мы с вами в двадцатом веке. Тут возможна и хирургия без ножа, и исцеление без таблеток. – Помедлив немного, спросил: – Как здоровье очаровательной Натальи Васильевны? Хорошеет?
– Спасибо, Николай Александрович. Просила кланяться. А если дословно – передавала сердечный поцелуй.