Вдвоем с бойцом из роты Костромичева они побежали вдоль кустарника, будто боясь не догнать раненого лейтенанта. Минут через десять вынырнул из-за темного куста боец, доложил:
— Нашли!.. Пополз было к деревне один… Он его взял на закукры, — сказал об артиллеристе. — Вдвоем-то неудобно нести. Коли носилки сделать…
Лейтенант не сразу узнал Костромичева. Костромичев объяснил, и раненый обрадовался, поверив в свое спасение…
— Выйдем к своим, не волнуйся, — заверил его Костромичев…
Лейтенант был ранен в голени обеих ног. Идти не мог. Артиллерист так и понес его на закукрах, как цыгане носят своих ребятишек, до самого леса. В лесу, прикрывшись плащ-палаткой, Костромичев с фонариком осмотрел ноги лейтенанта. Раны были осколочные. Ноги посинели, отекли. Переглянулся со старшиной. Тот посоветовал приложить подорожник. Взял фонарик, и уже без особой опаски светя, пошел низинкой по тропке. Нарвал крупных сочных листьев. Потом принес дощечки от ящиков. Костромичев аккуратно забинтовал раны (в училище показывали), поверх наложил шины из дощечек.
Старшина отыскал сухие, легкие жердинки. Приспособили плащ-палатку и сделали носилки.
Решили лесом пробираться на восток. Слово — «на восток» произнес старшина, самый опытный из них. Не искать своих, а — «на восток». Это значило — пробираться во что бы то ни стало.
В первой же деревне, километрах в трех за леском, раненый попросил оставить его…
— Не донесете вы меня, ребята, — ответил он на возражения. — Да и не выживу я, пожалуй. Начнется гангрена. А так, может, и повезет… Увидимся после войны… — Дал свой адрес, попросил написать домой матери. — Но напишите так, — предупредил он, — что все хорошо со мной. Не расстраивайте маму. Отец-то тоже на фронте…
Одна пожилая женщина тут же без уговоров согласилась взять сынка.
— Так и буду его называть, коли уж спрашивать станут. Свой-то тоже на войне, да и у других… Смолчат люди, уж если что.
Они ушли поспешно, надеясь к утру выйти к своим. Ночь была тихой. Без опаски, по дорогам и тропкам, пролегшим глухоманью от хуторка к хуторку, прошли без передышки километров двадцать. Утром оттуда, где взойти солнцу, донесся глухой гул.
Костромичев был ранен, когда — на десятые сутки — переходили линию фронта. И тут впервые мысль, тайно мучившая, что напрасно не взяли с собою раненого лейтенанта, перестала глодать его. «Где бы с ним выйти…»
В госпитале он первым долгом и написал его матери. Сообщил и о том, как они сами переходили фронт, чтоб уж у нее не было сомнений, будто зря сына «там» оставили.
Не зная, чем объяснить, что они отступили, и остро переживая, он подробно написал о своем первом бое Нине, тете Даше и Юлии. Написал и почувствовал душевное облегчение, будто покаялся в своей невольной вине или проступке. И от первого в своей жизни гражданского покаяния обрел в себе внутреннюю силу и веру: «Нет, это все не так! Все только начинается с нас!..»
Первым ответ пришел из дому. Писала Юлия и от себя, и от матери. И он, читая ее письмо, почувствовал себя и Николкой, и солдатом.
«…Милый ты мой братичек, — журчал голосок Юльки, вроде бы как наяву слышимый. — И от тебя наконец-то пришло письмецо. И Сережка тоже недавно написал. И от папы было. Как я всеми вами горжусь и как за вас переживаю. Все вы порастерялись, а тут вот и нашлись…»
Следом пришло письмо и от Нины. Тоже была в страхе за него. «Может, уж теперь и не пошлют тебя на фронт», — наивно гадала. Ждала встречи, просила каждый день писать. Спрашивала, сколько он пробудет в госпитале. Обещала, если удастся, приехать…
Эти два разных, но таких дорогих ему письма наполнили его и силой, и уверенностью, и верой, несмотря ни на что, в скорую победу…
Получил благодарный и слезный ответ и от матери лейтенанта артиллериста. Ответил и ей, подробно рассказывая и о бое, и о деревеньке, где оставили они сына, и о хозяйке.
Он писал домой в Озерковку и Нине в Ленинград каждый день. И все вспоминал новые подробности о своем первом бое, будто эти подробности выходили из него, как выходят косточки или осколки из наболевших ран… И от Юлии и от Нины он получал письма тоже чуть ли не каждый день.
Написал ему и дядя Степан. Письмо его было теплым, отцовским, и в то же время сдержанным.
«Вот так, Никола, воюем. Надо воевать и держаться стойко. О другом думать нельзя нам с тобой, сынок…»
Потом от Юлии письма прекратились. А от дяди Степана пришло еще одно письмо. Он сообщил, что в их село «пришел-таки фашист»… А спустя неделю Николка получил печальное известие о гибели дяди Степана…