От брата Сергея не было известий. Тогда он решил сделать запрос о нем в часть. Получил официальный ответ, что о судьбе рядового Григорьева Сергея Степановича ничего не известно. Числится в списках пропавших без вести…
Прочитав это, он почувствовал боль и обиду. Разве они знают Сережу, что так пишут. Догадывался, какое с братом случилось несчастье… Со всеми ими несчастье. Он, Николка, жив, но потерял всех своих родных. Потерял и свой дом, и свое село Озерковку… Нина, одна только Нина и осталась у него теперь. Единственный близкий для него человек, кому он может в эту минуту высказать свои мысли, горе и радость…
Не дожидаясь полного выздоровления, он настоял, чтобы его выписали из госпиталя.
Написал Нине, что отправляется снова на фронт. Просил ее писать пока на госпиталь. Письма из госпиталя ему быстрее перешлют, а без вестей от нее — он не может.
Снова пошли бои, сложные и тяжелые. Были и ранения, но с ними Костромичеву везло. Дальше своего медсанбата не отсылали. Сложился и на фронте какой-то уже привычный быт. И ничто больше так не поражало, как самый первый бой.
И желанными, и горестными были новые письма от Нины из Ленинграда. Немцы подошли к самому городу. Он писал ей подробно обо всех своих боях. Понимал, что Нине с матерью трудно сейчас и необходимо его слово с фронта.
Когда наступала передышка между боями, мысли о Нине тревожили больше. Он доставал ее письма, вглядывался в почерк, зная уже наизусть, что́ в каждом из них. В такие минуты возникала боязнь за нее. И он как бы забывал, что опасность, война здесь, рядом с ним…
Потом он узнал о блокаде. Сначала не от Нины. Она как бы тоже скрывала беду, нависшую над ними всеми… Без особой тревоги, без чувства неожиданности горя сообщила о смерти отца. И по этому вроде как бы равнодушному тону ее письма он понял, какое огромное там у них горе…
Письма от нее стали реже. В них уже не было нетерпеливого ожидания встречи. Он оправдывал сухость ее писем, понимая, что в беде люди стали суровее. Особенно оставшиеся в Ленинграде.
Он жил с неизменной надеждой на встречу с Ниной. Отрицая всякое суеверие, считал, что эта надежда, вера во встречу их обоих и выводила его живым и невредимым из самого опасного и тяжелого.
Сам он тоже не думал, не допускал мысли о том, что с Ниной может что-то случиться.
О тете Даше и Юлии мысли были спокойные. Они перенесут временное иго немецкой оккупации — может, уйдут в лес… Только вот о гибели дяди Степана и о Сергее они еще не знают.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Пошел четвертый год войны, когда он совсем неожиданно, не сумев даже предупредить Нину, заехал после госпиталя в Ленинград. С трепетным волнением вступил на улицы города.
Поезд пришел вечером, но было светло. Ходили редкие трамваи. Он пошел пешком по малолюдному, удивившему его чистотой Невскому. Купил пачку папирос «Богатырь» у безногого, сидевшего на каточках инвалида, продававшего и поштучно и пачками папиросы. Закурил жадно и зашагал с необычной легкостью и радостью по старым тротуарам.
К дому подходил медленно, сдерживая себя.
Дверь открыла незнакомая женщина. Раньше он не видел ее в квартире. Поздоровался с ней. Она сухо ответила и ушла в свою комнату по коридору, не спросив ни о чем вошедшего.
Большая передняя в квартире была светлая, с окном во двор. Рядом кухня — раньше уютная и веселая, а теперь пустая и холодная, безлюдная. По углам, и в передней и в кухне, сложены дрова, опутанные проволокой. Он мельком заглянул в кухню… Потом прошел по коридорчику и с какой-то непонятной самому робостью постучал в знакомую дверь. Стука его не услышали. Он помедлил и нажал на медную ручку старинного дверного замка. Дверь открывалась вовнутрь, и от взора его заслонялась часть комнаты, где стоял стол.
Он сделал три неуверенных шага в глубь комнаты и остановился с вещевым мешком в левой руке.
За столом сидели двое военных в морской форме, Нина и Лидия Александровна.
Его, похоже, не узнавали. Нина немо уставилась на вошедшего. Не двинулась на стуле, осталась словно пригвожденная. В руке застыла вилка с кусочком консервного мяса… Лидия Александровна медленно, как навстречу страшному и неотвратимому, чего уже нельзя избежать, поднялась из-за стола…
Костромичев глядел на жену и тещу с растерянной, недоуменной улыбкой. «Что же вы?..» — спрашивали глаза.
Моряк помоложе, с погонами капитана третьего ранга, сердито, по-хозяйски угрожающе, вскинул глаза на непрошеного гостя, спросил: