Хотелось в этой своей грусти признаться и Нине, и Вите. Но он угадывал каким-то смутным пока чутьем, что сестру ожидает то же. Кончит она институт, и ее потянет к вологодцам… И она уедет. В том Миша был уверен. Раз так рассказывает, значит, уедет. Нинка такая. Это Миша, пожалуй, лучше ее самой сейчас знал.
Мать не вытерпела, спросила Мишу, когда они остались наедине:
— Изба-то теплая там у тебя? Посмотреть бы, как устроился, — вздохнула озабоченно.
Миша уверил, что изба теплая, чистая. Даже диван и стулья такие, как у нас в городе. В комнате абажур голубой. Письменный стол и лампа настольная.
— Хозяйка никого не хотела пускать. Ждала сына. Сулился, говорит, в начале лета приехать, да вот дела. Меня и пустила. На сына будто похож. И то, что учусь, студент. Водку, говорит, пить не будешь, раз учишься. И стол, и лампу, и книги, какие в доме были, все ко мне перенесла.
Мать расспрашивала, и Миша предложил съездить к нему. На денек хотя бы, уговаривал.
— На мотоцикле? Да куда же мне, Мишенька. Витю взял бы.
— С Витей съездим, — сказал Миша. — А вам бы вот с папой в субботу или в воскресенье приехать.
На другой день появился повеселевшим. Похвастал, что его бригада приступает к разработке поля. Ему поручен участок в сорок гектаров. Вынул карту и схему. Схему взял Иван Евгеньевич. Подошел и Николай Сергеевич.
— Завидные у тебя владения, Миша, — сказала Нина, разглядывая карту вместе с Витей. — И все, наверное, болота. И с лягушками?..
Миша глянул было на сестру с улыбкой: «Ты все свое, Нинуля…»
— Нет, тут не болото. Низина, — ответил серьезно. — Болото вот где, — указал на заштрихованный прерывчатыми линиями зеленый размыв на карте. — Но и здесь уже нет болота. Озеро с зеркалом гектаров на двадцать пять.
Николай Сергеевич увидел на Мишиной схеме деревеньку Логиново. Это было то самое Логиново, где его отец и дядя Степан с отрядом красноармейцев задержали беглого генерала Кадотова с сыном. В стороне от Логинова другая деревенька — Олюнкино. Из Олюнкина сын генерала приходил в Озерковку. И встретил там своего врага-школьника, сына комиссара Николку. От Сытнова в Логиново и дальше в Олюнкино шел зимник лесной глухоманью. По следам этого зимника, тропами через Черную низину, которую сейчас осушал Миша, отец с дядей Степаном и провели отряд красноармейцев.
«Вот как все замыкается, — подумал Николай Сергеевич, разглядывая схему. — Отец с дядей Степаном, я вот и Миша…»
Миша ни разу не называл деревню, в которой жил. Говорил — «в уцелевших домиках, километрах в трех от усадьбы совхоза». А вот, оказывается, где — в Логинове!
Спрятанное, затерявшееся было навсегда в глубине памяти название этой деревеньки вдруг раскрыло для него свое сокровенное значение.
Николай Сергеевич нашел на карте пунктиры зимника, ведущего от Сытнова в Логиново, спросил Мишу, можно ли прямиком проехать?
— Вездеход проходил, — ответил Миша. — Но больше не ездили. Быстрее по шоссе, вкруговую.
Они поехали на вездеходе в Мишину деревеньку. Дорога за Сытновом какое-то время шла сухим бором и была торной. Но вскоре незаметно потерялась. Оставался только старый след вездехода.
Петляли по ручьевинам в обход, казалось бы, совсем непроходимых мест.
Николай Сергеевич глядел на угрюмые старые ели в глубине леса. Они в этом лесу простояли такими же век. На них глядел и отец, когда шел с отрядом красноармейцев в Логиново. Для отряда поход этот был обычным походом. И они считали, что закончился он удачно.
Часа через два Миша вывел вездеход на равнину, затянутую кустарником. Это и была Черная низина.
По опушке леса шла глубокая канава. Она успела зарасти травой. Поехали вдоль канавы, пересекли выступ леса и оказались возле небольшой горки. У подножия ее стоял экскаватор, и горушка желтела разрытой дырой.
Поднялись на эту горушку.
На всю даль окоема простиралась зеленая ширь. Среди низкого кустарника, завладевшего этой ширью, выделялись проплешины-луговины. На них бурели стожки сена. Справа бросался в глаза раскорчеванный квадрат этой зелени. Там и велись мелиоративные работы. Километрах в четырех зияла провалом котловина. Оттуда долетал шум машин. Брали и увозили торф…
О Черной низине ходили всевозможные россказни. За ней в лесу был монастырь. Он и сейчас стоял полуразрушенным. Монахи, бывало, выходили толпой на богатые сенокосы на этой низине. В рясах, во всем черном. Поэтому низину и прозвали Черной. А может, еще и потому, что из болота вытекала речка с бурой до черноты водой. Этой водой в деревнях, через которые протекала речка, поливали огороды, чтобы лучше все в них росло.