На Валерия Нинин «коллега», как и предугадал Витя, впечатления не произвел. Валерий отнесся к его «философии» скептически: «Все же вот кандидатскую в Ленинград привез. И не откажется от места на кафедре нашего института».
Нина тут же, в своей обычной манере, «оборонилась»:
— А ты, Валерик, воспользуйся моментом, поторопись на его место. Сначала разъездным, «пожарником», а потом и на кафедру.
Валерик промолчал. А девчонки намекнули: «Валерику что. Его место его ждет…»
Подходила ответственная пора — выпускные экзамены. А девчонки, Нинины подружки, больше говорили о свадьбах — о своих и других выпускниц. Многие свадьбы уже и состоялись, иные намечались. Нина молчала, хотя ей открыто и намекали на Валерия: «Чего парня мучишь?..»
Как-то после таких намеков подружек мать к слову спросила Нину:
— А тебе нравится Валерий?
Нина помялась, ответила:
— Нравится…
— Ну и как же вы?
— Ой, мамочка, не знаю, — уклонилась от расспросов дочь.
Мать поняла, что тут что-то с Ниной, а не с Валерием. И не стала спрашивать. Все должно само прийти, без нажима и остережений.
Девчонки, что-то разузнав, пророчили, что Валерия оставят в институте. И сам он этого хотел и добивался. Пророчество было без осуждений. Скорее скользила легкая зависть к Нине.
А Миша в письмах спрашивал сестру, когда ей писать на Ушакову? Просил попридержаться со свадьбой. Вот он демобилизуется, уж тогда…
Объявлялись назначения: кого куда посылают. А Нина все выжидала. Тянула и со свадьбой, и с назначением. Вернулся из армии Миша. Повзрослевший, с отпущенными усиками. Густыми, русыми, будто с проседью. Нина сказала о его усах: «Казистые, жениховские».
Тут же, с ходу, Миша и Витя отгуляли подряд на двух свадьбах Нининых подружек. Нина на свадьбах была с Валерием. Их так и считали женихом и невестой. Миша назвал было сестру Ушаковой. Она ответила: «Торопишься больно». И попросила сердито «не болтать глупостей». Миша огорчился. Валерий ему нравился. Но понял, что у Нины с ним «не больно лады». Свадьбой и не пахнет. В свое оправдание об «Ушаковой» сказал сестре:
— Твои медички, Нинуля, замуж валят прямо потоком. Как новобранцы на призыв. И все ладят за ленинградцев… Потом, конечно, «демобилизация» наступит массовая.
— Твои усики, Миша, многих завораживают, — польстила Нина. И тут же съязвила: — Ты с усиками на Милого Друга похож. Одна беда, что не ленинградец.
— Мише институт надо кончать, — остерегала мать полушутя-полусерьезно.
— Я-то удержусь, а вот к Вите больно льнут Нинкины медички. Через нее начинают действовать.
— Ты, Миша, не дорос до наших девчонок. Не очень-то и обольщайся. Тут и усы не помогут. Кончишь свой институт, и выберешь себе в жены болотную кикиморушку.
Миша отозвался на шутки сестры:
— А я хочу такую, как твоя подружка Светлана. Она, между прочим, на тебя очень похожа. У вас с ней одинаковые брючные костюмы.
— Дурачок, она тебя на три года старше.
— Тогда я сосватаю ее Вите. Ему-то, мама, можно. Он институт окончил, — дурачился Миша.
— И Вите не надо торопиться.
Витя в такие разговоры не вступал. Стеснялся как бы или чего-то таился. И Ольга Владимировна материнским чутьем угадывала, что неспроста Витя отмалчивается. Может, и самому еще не все ясно… Больше беспокоила скрытность дочери. Она отговаривалась неопределенно: «Получу свободный диплом и уеду «пожарником» вместо Игнатьева. Его наш профессор к себе на кафедру тянет…» «Тянет» — это было слово Валерия.
Валерий, как и пророчили, остался в институтской клинике. И те же девчонки уверяли Нину, что он ради нее постарался. Боялся, что она не поедет с ним в дыру. Нина отшучивалась, что теперь будет все наоборот. Он не поедет с ней.
Николаю Сергеевичу все больше нравилась в характере дочери неторопливость, рассудочность. Раньше казалось капризом: «хочу, не хочу». Нравилось и то ему, что она не спешит с замужеством и что не держится за Ленинград. А Валерий и его настораживал. Что-то в нем было чересчур практичное. Места добивался…
Ну а в дочери?.. Что же в дочери? — спрашивал он себя. Ответ не давался. Наверное, был слишком прост и банален ответ. Любовь к жизни, вот что в дочери. Такой получался ответ. Григорьевское что-то в ней. От дяди Степана. Ну и, конечно, костромичевское. О костромичевском, какое оно, сказать не мог. Не знал. Значит, что-то их с Ольгой. Они ведь тоже жизнь любят, а не место в ней.
Николай Сергеевич вроде бы не очень интересовался тем, что происходило с детьми. Но это потому, что происходило правильное. Дети думали и решали все сами. И, пожалуй, так, как и он решал бы. Теперь им, взрослым, ничего не навяжешь. Не заставишь жить так, как хотелось бы родителям. Мир живой, и все в нем изменяется. Прежнее надо только крепко знать детям.