Ольга Владимировна пронесла свою любовь к нему через преодоление какой-то даже черствости и кажущегося невнимания к ней с его стороны. Но она находила и этому оправдание, относя все к судьбе, раздвоившей его жизнь на «ту», военную, пройденную, — и «эту», продолжавшуюся, сегодняшнюю. И радовалась победе сердца и души, когда ее добродетель достигала цели. Ольга всю жизнь, как и Нина Степановна, тоже боролась…
Увидя, как с появлением Вити, а потом и Володи все в Николае Сергеевиче просветлело, она полюбила и Витю и Володю.
— Все тревожилась за Витю, — признавалась она Николаю Сергеевичу, когда волнения и радости улеглись. — Миша тоже не с нами. И Нина теперь уедет, но они все же при нас. А о Вите все время было что-то неизвестно.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Само собой установилось и с годами утвердилось для всего разветвленного рода Костромичевых непреложное правило — летом встречаться в Озерковке. Хотя бы на день, на два дня, но каждый подгадывал туда приехать тогда именно, когда там будут все остальные. Это стало долгом не только для семей сыновей и дочери Костромичевых, но и для всей их большой родни — бабушек, дедушек: как не побывать у бабушки Оли…
В сознание внуков и внучек Николая Сергеевича и Ольги Владимировны вжилась легенда о старом доме на мыске, где жили некогда дядя Степан с тетей Дашей. И мнились давние-предавние времена, когда у них была девочка Юлия, а у ней два братца — Сережа и Алеша.
Дом был окружен сказочными таинствами. Будто от него под озером и под рекой в страшную войну были прорыты ходы и выходы, уводившие в самые дремучие леса. По ним в нужный час пробирались партизаны из лесов и спасали людей от гибели.
Сказка витала всюду и вокруг дома. Дуб напротив веранды — огромный, все видевший и все слышавший, был всему хозяином. Тополя, осины, ели и березы ему повиновались. По ночам под деревьями прятались невидимые духи и волшебники, которые крались из дремучих лесов по старым потайным ходам. Стражи-ели стоят, как и раньше стояли, плотной стеной у озера с пиками наготове и берегут дом от водяных, затаившихся под ракитами. Все на мыске воображалось живым, помнящим и знающим, что тут происходило в старину.
Каждое дерево было посажено теми, кто жил в этом доме. Юлией посажена рябина возле дорожки к озеру, Ее так и называют — Юлина рябина. Красные гроздья на ней берегут птицам, которые, может, и найдут Юлию, пропавшую в далеких краях.
Рябина Юлии — последнее дерево Григорьевых, посаженное до войны.
Удивлением из удивлений для внуков и внучек было то, что их дедушка Николай знал самого дядю Степана. И не просто знал, а строил с ним этот их дом. И тетю Дашу дедушка знал. А Юлия — его сестра. Фашисты угнали Юлию в неведомые края, куда только залетают птицы. Из тех краев она идет домой вот уже многие годы и все никак не может дойти… Красные богатыри-воины Алеша и Сережа вместе с дядей Степаном и прогнали фашистов. Но сами пали в страшной битве. Один только дедушка Николай и остался в живых.
Все это жило в сказках, сложенных внуками вместе с бабушками и дедушками. Такой дом, населенный сказками, уже никогда никем не забудется.
Легендой стала и буря на озере Озеро́. Дядю Володю спас в ту бурю охранитель озера, его владыка — сам Завражный.
Когда этот рассказ о буре слушал Володя, ему не верилось, что рассказывают о нем.
Стоял заветный дом, вытекала речка Озеровка из дремучих лесов и непролазных болот, зрели вокруг поля, цвели луга. И в центре всего — живое и вечное озеро Озеро́.
В тихие вечера оно ласково светилось золотистой с синевой гладью. А в бурю билось, протестовало… И тишина, и шум озера были слышны в доме. Озеро и дом жили одной, слитной жизнью.
Когда человек хотел увериться в себе — он шел к буйному озеру на его шум. И там вбирал в себя его волю, непокорность и протест. В эти минуты человек и озеро открывались друг другу.
Но больше к озеру шли тогда, когда оно после гнева становилось кротким. Как бы стыдилось за свой нрав и буйство. Но и гордилось вместе, что восстало и гневом своим обновило жизнь. В этом озеро было примером человеку. Таким и человек должен быть — и гневаться яростно, и стыдиться своей необузданности.
Николаю Сергеевичу на всю жизнь запал в душу и умилил один случай со Степушкой, старшим внуком, сыном Володи.