— Самое трудное было решиться прийти к тебе, — сказала она. Бледность с ее лица начинала сходить, и оно занялось краской. — Но не прийти я не могла… не было сил не прийти, — повторила она. — Как хочешь, так и суди.
Ему нечего было ей говорить, и он ждал. И она тоже без его слов не могла говорить. Они молчали, глядя в разные стороны. Она понимала, что не он, а она должна говорить, объяснить хотя бы то, зачем пришла. Но она не знала, зачем пришла. Только затем, чтобы его увидеть, что-то о нем знать, куда он дальше, как?..
«Наверняка ей инженер подсказал, где меня найти, — подумал Костромичев, — а может, и помог, проводил до комендатуры. Но сам бы он делать этого не стал. Она его попросила. А сам он ей сочувствовать особенно не мог. Хотя, наверное, и не очень осуждал…»
— Ты не гони меня, — неожиданно проговорила она, — я просто посижу с тобой. Я ни во что не верю. И в сына не верю, что он есть у меня, ни во что. Если нет тебя, значит, и ничего у меня нет. Я все так и жду тебя. Только теперь со страхом. Страх во мне один остался, больше ничего. Я вся в страхе, но все же я живая. Вот вижу тебя…
Постепенно брала верх жалость к ней. Какое-то внутреннее сознание подсказывало, что ее, Нины, вернее, человека, могло бы и не быть, не случись все именно так, как случилось…
«Тогда что же было бы, если бы ее не стало? Не было бы и никаких страданий… Но она жива. Как тут все понять?» — мучился он, обвиняя себя в таком, в чем и признаться страшно: вроде в сожалении, что она жива.
Чтобы дать ей возможность говорить, он спросил об отце, покоряясь уже возникшим оправдывающим ее мыслям.
— В сорок втором он умер, — сказала она. — Надежды никакой не было. Думали, и нам с мамой смерть. И была бы смерть… — она не договорила. Помедлив, продолжала: — В квартире все умерли, кто не выехал. Кусанов нас с мамой на улице увидел. Он и раньше бывал у нас, папу знал. Родственник…
Она выговорилась, притихла и незаметно уснула на диване.
В комнате общежития была еще одна койка, которую занимал подполковник. Вчера подполковник пришел поздно, и Костромичев только поздоровался с ним, лежа уже в кровати. Разговаривать ни о чем не хотелось, и он закутался с головой, сделав вид, что страшно хочет спать. Утром подполковник ушел рано. И сейчас опять вечером пришел.
Костромичев сказал ему, указав на спящую:
— Жена вот пришла… — Смутился от неловкости. — Уснула…
— Блокадница? — спросил подполковник.
Костромичев кивнул.
— Так я перейду, — сказал тихо подполковник, — не буду мешать… — Помедлил и спросил Костромичева: — С фронта?..
— Да, — ответил Костромичев. — Из госпиталя. Отпустили на недельку.
— А я из Москвы, из резерва. Тоже после госпиталя. Теперь сюда направили… Хожу вот второй день. Знакомые попросили разыскать своих родственников. Нет никого. Одни говорят, что погибли, другие — будто эвакуировались. Так толком и не узнал. А завтра в часть надо… — Он порылся в своем мешке, достал сверток. — Прошу вас, возьмите, некому передать. — И положил увесистый, обмотанный бечевкой пакет на столик.
Костромичев отказывался было, но подполковник не стал слушать, махнул рукой.
— Не имею права сам воспользоваться, — сказал он. — Так было мне наказано: если не найду, отдать все тому, кто блокаду пережил. — Посмотрел на спящую. — Святым ленинградцам… Так что поймите меня правильно.
У Костромичева сразу было возникло опасение, что подполковник не очень-то поверил, что Нина — жена. И потому сказал, что он и сам весь день сегодня разыскивал родственников — семьи своих дядей (он так назвал братьев дяди Степана — Александра и Михаила). И что тоже вот ничего не узнал…
— Оба дяди и старшие их сыновья на фронт ушли, а семьи будто бы эвакуировались. Но толком никто не знает. Дом, в котором они жили, разрушен. Вот и ее отец, — указал взглядом на спящую Нину, — не выжил…
Подполковник ушел. Костромичев посидел возле Нины, чувствуя уже иное к ней отношение после разговора с подполковником. Встал и отправился за кипятком.
Пили чай молча. Нина спохватилась было, засобиралась уходить.
— Поздно уже, — сказал он ей. — Все равно задержат. Переночуешь здесь.
Она как-то покорно присмирела, оробела… В эту минуту она больше всего боялась, чтобы он не ушел из комнаты и не оставил ее одну.
Он не ушел…
Она жила у него в гостинице все десять дней. Домой к ней он не хотел идти. И не хотел почему-то видеть Лидию Александровну.
Как-то неожиданно, будто только что вспомнив, она сказала ему, что у сына фамилия — Костромичев…