Тихим жарким днем Степушка исчез куда-то. Хватились его не сразу. Он всегда играл с ватагой мальчишек у озера. А тут прибежали сестренки и братишки без Степушки.
Первой узнала мать, что Степушки не было на озере. Но это ее особо не обеспокоило. Сын уже взрослый, школьник, мог убежать куда-то с мальчишками и постарше. Но вот и к обеду Степушка не пришел. Всполошился весь дом.
Нашла его бабушка Оля спящим под старым кустом смородины в огороде. Ольга разбудила его, привела домой. Он был удивлен, что его искали и сердятся.
— Баба Оля, я ведь нечаянно. Я затих, чтобы меня жук не боялся, и заснул.
Когда все успокоились, особенно мать и бабушка Зоя, Ольга Владимировна расспросила Степушку, что же он видел под кустом смородины. И Степушка рассказал, как он изучал жизнь букашек, паука и жуков. Там он открыл целый мир букашечьей жизни. Он еще раньше приметил большого жука и паука и все хотел приучить их к себе, чтобы они его не боялись. Считал всех жуков, букашек и паука населением смородинного царства.
Жук и паук хотели быть властелинами. И воевали друг с другом за царствование. И вот жук куда-то исчез. Нет и нет. Степушка стал догадываться, что это паук поймал его в свои сети и съел. Но все же решил подождать. Он жалел жука. Но приметил, что без жука появилось много новых букашек. Значит, букашки боялись жука… Что же тогда получается? Так, разгадывая букашечью жизнь, Степушка притих и уснул под кустом.
— И все-то они там делают, баба Оля. И дома строят, и поля пашут, и детей кормят, — рассказывал Степушка, глядел восторженными глазами, довольный, что его слушают и понимают. — А многие далеко-далеко уходят. На большой промысел и на заработки, на какие раньше, при дяде Степане, мужики уходили. Только вот непонятно, зачем паук жука съел? — переживал Степушка. — А жук тоже, видно, кого-то съел, раз букашки его боялись…
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Чем дальше уходило время, тем определеннее Николай Сергеевич осознавал, что живет он свою вторую жизнь.
Та, первая его жизнь была сполна им прожита. Она возникла из смутного, тревожного ожидания трагического, непонятного тогда ему. Это непонятное и трагическое и копилось в нем — и в детстве, и в юности. Стояло все время над ним, ожидало часа.
Годы той жизни стали постепенно уходить из памяти, забываться. И уже не памятью, а другой силой продолжали властно напоминать о себе. И не только напоминать, но и мстить тем, что они в нем, живом, остались, И порой возникал неизживный страх повторения минувшего. Страх был от сознания, что то же, что и ему тогда, пришлось бы пережить его детям и внукам.
Он не жаловался на свои военные и первые послевоенные годы. Только чувствовал пронизывающий, неумолимый и жесткий взгляд того себя на себя сегодняшнего. Тот Костромичев был теперешнему Николаю Сергеевичу совестью, высокой нравственной мерой во всех делах и поступках, в каждом шаге. И он этой мере следовал. И оттого теперешняя его жизнь имела цель и смысл.
Порой ему казалось, что он знает, как жизни кончаются, и знает, как они начинаются. И несет в себе всю непосильную тяжесть знаний и конца и начала жизней.
Сейчас, с годами, он все с большей тоской начинал ощущать, что время, дарованное ему судьбой, начинает двигаться слишком стремительно. Года летят — словно легкие сани за бе́гом быстрой лошади. Несутся по торной, вроде бы знакомой и в то же время новой дороге. По сторонам — то равнина с чистым белым снегом, то избенки ветхие под соломенной крышей. И люди вроде бы знакомые возле этих избенок. И тут же рядом — другое, новое, к чему он привыкает. И не может привыкнуть.
Такое сравнение уходящих своих лет с полетной ездой в санях в морозной и колючей снежной пыли навевала Николаю Сергеевичу довоенная Озерковка. Она была ему дорога, как единожды данная молодость.
Мелькали за санями, как тогда наяву, а сейчас в мыслях, заиндевелые палисадники с голыми, в пушистой изморози, деревьями. За деревьями, словно за кружевными занавесками, проглядывались маленькие оконца изб… За селом просторный луг с полыхающим жарким костром — масленицей. Сани объезжают вокруг костра — и начинается новый круг.
Ездок мчится вдоль села, снова по лугу, по нетронутому снегу, сквозь леса — вдаль.
За чистым вольным простором полей и тайной лесов — жаркий огонь с летящими по ветру искрами, едкий дым и гарь.
И где-то за этим дымом, огнем и гарью, в незнакомом мире все ждет его Юлия, единственная из всех Григорьевых с неузнанной судьбой.