Так он и будет мчаться в поисках ее по всему свету без передышки, пока взмыленная, с опавшими боками лошадь не остановится сама.
А Юлия навек останется для всех Костромичевых символом верности, чистоты и высокой святости.
В свои дома-годы и зайти-то ему удавалось не в каждый, не то что пожить в них с затворенной дверью. Возле крутых разворотов сани бросало из ухабины на ухабину, заносило на раскатах. Но они, сделанные добрыми мастерами, выдерживали и раскаты и ухабины. И он, миновав трудные места своей дороги, устремлялся все дальше.
Теперь дорога та трудная была вроде бы позади. И сани по гладкому пути летели быстрей. И думалось с грустью о неизбежной остановке где-то вблизи, у видимой цели…
Порой, по неопытности или отчаянности, сани его выносило на тонкий, не окрепший еще лед. Спасенье тут было только в быстрой езде. Так и наяву случалось у них на озере Озеро́ с рискованным и отчаянным ездоком.
Но сейчас ему больше помнились не ухабины, не раскаты и не тонкий лед под санями, а проглядывалась единой вся дорога с крутыми поворотами. Круги дороги выпрямлялись в воображении, и она шла сплошной лентой вверх и даль.
Впереди, чуть скрытый за чертой горизонта, был всегда дядя Степан. И оттого, что он впереди, а рядом Ольга, дорога оставалась ясной, озаренной…
Он любил вечера в старом озерковском доме. Садился на веранде с книгой в руках и наблюдал за жизнью в нем как бы со стороны. Книга в минуты раздумий была для отвода глаз, чтобы его не тревожили, не мешали «дедушке Николаю читать». И внучата отходили подальше от веранды, играли под деревьями. А он читал книгу, но не ту, что была в руках, а другую, которая жила в нем самом.
Все нити, все дороги в этой книге сходились сюда вот, к дому дяди Степана, в Озерковку. Все отсюда начиналось и сюда снова тянулось. Отсюда должно и продолжаться. И Николаю Сергеевичу боязно было одного сейчас — забыть что-то передать молодым, о чем-то не рассказать им. Эта боязнь нарастала, по мере того как подрастали внуки, а сыновья и дочь уходили своей дорогой дальше его мечтаний.