— Как и моя, — пояснила. — И отчество… — призналась ему. — И мама на этом настаивала… Другого не могло быть. Не хотели мы, чтобы напоминание осталось… Ничего не коснулось сердца.
Было темно, и он смутно видел ее лицо. Щекой она прижималась к его руке. И он ощущал жар ее. Эти слова она высказывала мучительно, со стыдом, не уверенная, что может такое ему говорить. Но и не высказать не было у нее права.
«Чтобы напоминание осталось…» — Это прежде всего напоминание о беде, о смерти ее отца. Все, что случилось с ней, было от беды, от несчастья. Он все так себе и старался объяснить — и сразу, и после.
В день его отъезда Нина была, как ему показалось, подозрительно весела. Довольна чем-то. И это его смущало. Но в самую последнюю минуту расставания сказала сурово, без слез, что ей страшно с ним расставаться.
— Береги себя, — попросила его, скорее как мать попросила бы сына. — Ты обязательно должен вернуться… Вернешься!.. Я в это верю.
Он уловил в ее словах какую-то иносказательность. Вернуться — это значит выжить на войне.
Он уехал со смутным чувством, все же не очень уверенный, есть у него жена или нет.
Сразу же из части, с фронта, написал ей и ждал ответа с таким же нетерпением, как и раньше. Она ответила ему, выдавая свою радость, что может написать и может надеяться на его ответ. И он привык было, что у него жена и сын.
На фронте, в сплошных боях, видя рядом смерть, он понял, как ничтожна его обида. Несчастья, которые были вокруг, делали людей добрее и терпимее. И он по-прежнему вынашивал надежду на встречу с Ниной, веря, что выживет и вернется.
Когда уже совсем была близка победа, в одном из писем Нина неожиданно написала, что лучше им расстаться. К своему удивлению, он не огорчился, не стал требовать объяснений. Только попросил: «Тебе с сыном будет тяжело, не отказывайся от аттестата!»
Писем от нее не ждал, но она все же ответила, объясняя свое решение тем, что ее сына он все равно не сможет считать родным. И будет лучше, если они расстанутся и каждый устроит свою жизнь по-новому. Он и тут не стал ее ни в чем разуверять, но сыну продолжал посылать посылки, жалея почему-то, что нет у него отца. Что тут, может быть, он помешал… Сам тоже был совсем одинок. Знал уже, что вся семья дяди Степана погибла. Написали из Озерковки. Этим он и объяснял охватившее его какое-то уже безразличие к своей личной судьбе…
Накануне окончания войны, в самый последний день, его тяжело ранило в обе ноги и левую руку. Это было седьмое ранение. Но раньше все обходилось благополучно, везло. Раны заживали, и он возвращался на фронт. Подумывал остаться в армии. Но вышло все не так…
Из госпиталя он написал Нине, что демобилизуется и приедет в Ленинград. Она не ответила. Но он приехал и первым делом направился к ней. Она встретила его в дверях квартиры, будто ждала ежеминутно.
— Ой, — воскликнула страдальчески, увидев, как он опирается на полукостыль правой рукой. Не двинулась с места, загородила собой вход.
— Ты что же… и в квартиру не пустишь?
— Не надо, Коля, встреч, я писала…
Он попросил:
— Дай хоть на мальчонку взглянуть.
Она схватилась за дверь, обмякла вся, как ему показалось, от жалости к нему. И это придало ему решимости. Он отступил от двери.
А она разом выпрямилась, повторила как приговор:
— Не надо, Коля… нет его…
— Кого нет? — спросил было он.
— Нет, — ответила она и потянула ручку… Щелкнул замок.
Их разделяла глухая дверь. Он знал, что она стоит за ней, и потому спросил:
— Как же так — нет, Нина?.. Что?..
Ответа не было.
Постоял минут пять, выкурил папиросу. Горько, опять без обиды и раздражения, подумал: «Вот и вернулся победитель». А может, и сказал эти слова вслух.
— Я все равно себе ничего не прощу, — услышал ее слова за дверью. — У тебя будет своя семья, а меня забудь, Коля!.. Я…
И он уступил ей, подумав, что, может, и не было у нее любви к нему. А теперь и подавно. Он калека…
Так и не переступив порога ее квартиры, он отправился на вокзал и там переночевал на жесткой лавке, дожидаясь утреннего поезда, чтобы уехать в Озерковку, в свое родное село. Тоже как-то уже не веря, что там что-то осталось…
На этом и оборвалось у него все с Ниной. Вместе с этим оборвалась и бесконечно долгая нить живой памяти о войне. Обрывалась, как вроде бы наступала странная болезнь беспамятства…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Дом Степана Васильевича Григорьева на мыске уцелел. А из всей его семьи в живых остался только он, Николка… Самой тяжелой была участь тети Даши и Юлии. Их схватили в своем доме якобы за связь с партизанами и за то, что все сыновья тети Даши и ее муж были в Красной Армии. Вспомнили и отца Николки, Сергея Костромичева, красного комиссара. И самого Николку не забыли, командира Красной Армии.