Пока в селе находились немцы, в опустевшем доме Григорьевых жил староста. Намеревался, видимо, поселиться в нем навсегда и берег его, как свой собственный. А при отступлении сжечь все село немцы не успели, сожгли школу, сельсовет, несколько домов посреди села и только что выстроенную до войны больницу.
Об этом Костромичев узнал еще на фронте, написал завхоз школы дядя Василий — так все они, школьники, его называли. Он жил в их доме. Школа, как можно было понять из письма, тоже размещалась пока в доме дяди Степана. И Костромичев был рад, что дом пригодился под школу. Больше он в Озерковку не писал.
И вот сейчас от тоски, от одиночества решил туда съездить…
В селе он оказался под вечер. Подвез паренек из дальней деревни, приехавший на станцию за товаром в магазин. Товару набралось мало, всего мешок соли, и паренек охотно согласился подвезти по пути калеку-солдата.
Лошадь была тощая, и сам паренек худ, так что Костромичев не решился даже спросить, как они сейчас там у себя живут. Будто знал все. Но парнишка сам сказал:
— Плохо, дяденька, у нас. И подкормиться-то тебе нечем будет. Много ли на себе да на коровенках напашешь?..
— Ничего, Андрейка, проживем, — ответил ему Костромичев, — не умирать же нам теперь, когда фашистов победили!..
Еще не совсем стемнело, и он попросил Андрейку высадить его перед селом. Дал ему на прощание полбуханки хлеба.
— Да бери, бери, Андрюха. Бери, солдатского попробуй. А то вон ты какой от своего, деревенского. Пригласил бы к себе, да сам, брат, не знаю, к кому и к чему еду… И пойду потихоньку.
— Вот и у нас в деревне, — пришел Матвей Кровин с фронта, а у него и семьи нет, немцы извели.
— Так, брат, и у многих… — сказал Костромичев.
К дому он подошел в сумерках. Подошел незамеченным, как ему подумалось. Завхоз Василий Павлович вдвоем со своей старухой жили в кухне. Приняли вначале Костромичева за прохожего.
— Переночевать, что ли, надо, так проходи, — встретил старик без удивления, рассматривая молчаливо вошедшего военного человека с клюшкой в руке.
— Здравствуйте, дядя Василий, — проговорил спавшим голосом, почти что шепотом, Костромичев.
— Да никак Николай Степаныч! — Он и в письмах на фронт называл Костромичева Степанычем. — Аграфена, слезай-ка с печи-то!.. Кто пришел-то.
Пока Аграфена ставила медный старинный самовар, хорошо знакомый Костромичеву, Василий Павлович рассказывал, что знал о тете Даше и Юлии.
Тетю Дашу немцы расстреляли. Вскорости, как забрали. А Юлию будто бы угнали в неметчину, как и многих из села. Только всего и узнал Костромичев от старика. Оставалась надежда, что Юлия может вернуться. И Василий Павлович, и Аграфена эту мысль поддерживали. Где-то уже кто-то вернулся, ходили слухи.
Не успели сесть за чай, как на крыльце раздался стук, что-то повалилось — похоже, упал человек. Василий Павлович поспешно вышел. Донеслись с веранды глухие голоса. Минут через пять он вернулся, сказал Костромичеву:
— Сема Григорьев приходил. Узнал уже, что ты приехал живым с фронта. Пьянехонек, на ногах совсем не держится… Пропадет парень, погубит себя. А ведь мог бы и к делу пристать. Калека он, совсем без ноги, но ничего бы, мог… Завтра уж коли встретитесь. Домой его повели Василий с мальчишками.
На следующий день Костромичев сам пошел к Семену. Встретились горько. Молчаливыми.
В армию Семен Григорьев и Николай Костромичев ушли в один год. Костромичев — в военное училище, а Григорьева, проработавшего полтора года после окончания десятилетки на тракторе, призвали в танковые войска. Семен был постарше Николки, больше дружил с Алексеем, старшим сыном Степана Васильевича. Но и Николку они частенько брали в свою компанию.
Фронтовые судьбы Костромичева и Григорьева оказались тоже во многом схожими. За какой-то месяц до окончания войны Григорьева тяжело ранило. Вернулся инвалидом, на протезе, без правой ноги. Вместе с великой радостью запала и обида на свою судьбу: почти всю войну держался, а напоследок покалечило…
И у Костромичева глухо прорывалась обида за себя. Вроде бы все самое главное закончилось без него.
Они легко растравили себя жалостливыми разговорами за бутылкой самогона…
Посидели дома, потом пошли по селу. К «деревяшке» Семен еще не привык, ходил больше с костылями. И Костромичев опирался на палку.