Улеглись волнения, определилось все с учебой, и, видя уже какую-то новую цель в своей жизни, Николай Костромичев вроде как успокоился, смирился со всем. И тут, совершенно неожиданно для себя, у него возникла тоска по дому, по своей Озерковке. В этой тоске вспомнились дядя Степан, тетя Даша, братья Алексей и Сергей. И особенно Юлия… Будто все они так и живут там на мыске и ждут его. Грезилось озеро, леса, поля и луга. Болота с ягодами клюквы и морошки. Это было его детство, и оно притягивало, хотя он и знал, что уже не работник на полях и лугах и не ходок на болота с веселой компанией односельчан. Но все равно представлялось, что там все жило прежней жизнью.
В свой первый приезд в Озерковку он так и не сумел разглядеть дом, числившийся теперь за ним. Что-то в этом доме было оставлено лично для него Степаном Васильевичем. А он прошел мимо, не увидел этого и теперь тянулся туда, хотя и понимал, что ничего там не найдет из того, что было…
Зимой, перед самым Новым годом, Костромичев получил письмо от Василия Павловича. Старик спешно сообщал, что в село Сытново, их районный центр, вернулась из неметчины одна из угнанных, Татьяна Тимофеевна. Василий Павлович съездил в Сытново: «Не терпелось расспросить, не знает ли что?..» И она рассказала, как в сорок первом году к ним в арестантскую привели женщину из Озерковки. Подержали часа два и опять увели. И больше уже не вернули. Слухи прошли, что сгубили. Да и полицай будто бы сказал, что уводят ее на «распыл»…
«А о Юлии так ни от кого никаких вестей и нет…» — сообщал в этом же письме Василий Павлович.
Костромичев сдал последний экзамен и сразу, в тот же день, без особых сборов отправился на вокзал…
Прямо со станции проехал в Сытново. Без труда разыскал домик Татьяны Тимофеевны… От нее и узнал о последнем часе тети Даши.
За ней в арестантскую (так называли при немцах кирпичную баню в Сытнове) пришел в полночь полицай и сказал: «Прощайся, Дарья Григорьевна, наказывай, что надо, им вот… Говори последние слова в жизни гражданам…»
И она сказала:
«Не поминайте лихом, милые, расскажите обо мне, что сами видели, я Дарья из Озерковки. Жизни я вам долгой всем желаю».
— А до этого все молчала, — вспоминала тяжело Татьяна Тимофеевна, — горевала сильно. Мы и так к ней, и этак, успокаиваем — обойдется, а она только плачет. Видно, чувствовала. Да и разговориться некогда было, всего-то час или два и побыла с нами…
Костромичев узнал еще, что тетя Даша была в сером теплом платке и плюшевом полупальто… Он вспомнил — полупальто она купила в Ленинграде, когда приезжала к нему на свадьбу. И Юлии она тоже купила коричневое осеннее пальто. Наверное, и Юлия была в нем.
И он, думая о Юлии, спросил Татьяну Тимофеевну:
— О дочке, о Юлии, она не упоминала?.. — Спросил и замер, боясь ответа.
Татьяна Тимофеевна почувствовала его выжидающую настороженность. Помедлила, переспросила:
— О дочке, о Юлии?.. Не припомню никак… Нет, кажись, не говорила… — ответила она, — Из разных мест мы были, незнакомые… Сразу и не разговоришься… Мужа вот у меня посадили незадолго до войны. Свои, кажись бы, и то какой страх!.. А тут немцы. Чуть что — на расстрел без всякого суда… И не скажут, за что! Муж-то не то чтобы сильно был виноват, но оплошность вышла. Как война началась, он сразу на фронт попросился. Взяли, не отказали… Узнала вот, жив. В армии еще. Был ранен. Жду сейчас не дождусь… Сына в армию недавно призвали… С дочкой и живем…
Упоминание Татьяны Тимофеевны, жестоко пострадавшей при немцах, о своем муже, осужденном перед войной, удержало Костромичева от расспросов о ней самой. Да и она уклонялась от жалоб и рассказов о себе, как там было, в неметчине… И он только подумал о ней самой и о ее муже: «Вот какая доля людям выпала… Но все обошлось…»
В разговоре с Костромичевым Татьяна Тимофеевна была бережлива на слова, спокойна. Горе ее не сломило, а только научило умудренней глядеть на жизнь и дороже ценить ее.
Она сидела на лавке у окна, держа руки на коленях. Приподнимала и опускала их… Вспоминала, будто только вернулась с дальней дороги, кого видела, что узнала. На ней было старое бумазейное платье, уцелевшее в доме, а может, подаренное соседкой, у которой жили, пока была в неметчине, ее дочь и сын. В русых ее волосах не проглядывалось ни единого седого волоса. Печать пережитого оставалась на лице. Виделась в усталых мелких морщинах — будто лицо все время выражало боль, — в глазах, сочувственно смотревших на человека, и в руках, с пальцами, похожими на сухие, темные корни векового дерева.