Покидая свой дом, и тетя Даша, и Юлия не верили, как не верили дядя Степан, Алексей и Сергей, что уходят из него навсегда.
В то, что навсегда, никогда не верится…
Школу с осени перевели в новое здание, отстроенное на том месте, где и раньше она была, — в центре села. Занимались там первый год. Василий Павлович постепенно снимал с подволоки дома уцелевшие вещи, сложенные там, пока в доме была школа. Расставлял по комнатам столы, шкафчики, скамейки, стулья, сундучки. Все было сделано руками Степана Васильевича. Василий Павлович это знал и потому старался сберечь каждую вещь.
Дядя Степан особо из всех деревьев любил болотную сосну и ольху. Из них и было сделано все в доме. Ольховые и сосновые дощечки, бруски, колобашки у него всегда хранились в сарайчике, стоявшем в левом углу огорода за большим дубом. Сарайчика этого не было — наверное, распилили на дрова.
Все, что осталось в доме после старосты, Костромичев попросил выбросить и сжечь. А остальное, вплоть до мелочей, они с Василием Павловичем старались расставить так, как это было и раньше. Нашелся столик Юлии. Костромичев поставил его у окна в углу в первой комнате. И стул к нему придвинул.
Так, чтобы все Юлию ждало…
Никак не верилось, что трагедия произошла давно. Да и была ли трагедия?.. Может, уехали они в город на базар и вернутся завтра или послезавтра. Как вот вернулся он, Николка…
Теперь он знал, что постоянное ожидание возвращения кого-то в этот дом будет возникать у него каждый раз, как только он сам появится в нем…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Новая жизнь давалась Костромичеву трудно. Надо было привыкать все делать не так, как он делал на войне. Это была не просто смена работы, а переделка себя. И он чувствовал, как борются в нем два разных человека — новый, сегодняшний, и тот, другой, которого породила война. То, что было на войне, не отходило от него так просто. Бередило своими недугами и мешало второму, новому в нем. Тот, отживший, умирать не хотел. Он кричал и теснил нового, который хотел от выжившего Костромичева совсем других действий, мало понятных тому, умирающему. Противоборство началось еще в Озерковке, когда он почти что тайком от Семена уехал в Ленинград. Новый заставил его поступить в институт. Но старый и там не хотел его оставлять. Говорил ему, изломанному и уставшему: «Чего же тебе, уймись, ты сполна свое сделал!..»
В институте Костромичев ни с кем особо не сближался, замкнулся в себе, казался нелюдимым. Ходил, опираясь на клюшку, пряча левую изуродованную руку в карман. Считал себя уже пожилым, женатым неудачником, брошенным женой… К тому же еще и калека! Военную гимнастерку, армейские сапоги не хотел менять на гражданскую одежду. Ему казалось, что в пиджаке и рубашке с галстуком, в брюках навыпуск он будет выглядеть смешным, жалким. Вечерами пропадал в библиотеках, жадно читал, изучал языки — немецкий и английский. Немецким он еще в госпитале стал заниматься, поставив себе целью познакомиться с литературой этой страны и понять, что же толкнуло немецкую нацию к безумию… Отдавая все свое время учебе, он старался заглушить в себе тоскливое чувство одиночества и еще непонятную самому какую-то унизительную неуверенность. Тем ли он делом занимается, чем надо заниматься?
Не сразу заметил он внимание к себе Ольги, застенчивой, с кротким взглядом девушки, студентки их же группы. Ее молчаливую робость, когда они оказывались рядом, принимал за жалость к себе.
«Эти девчонки, добренькие такие, всех безногих и безруких жалеют. Вроде бы обязанность у них, мода такая — жалеть…» — думал он раздраженно об Ольге и злился, что она и следит за ним, и пугается его. И все же вроде бы ищет встречи с ним.
Оставаясь наедине с собою, он угрюмел от неясной грусти, вдруг охватывавшей его.
Но вот в какую-то минуту особого душевного состояния он приметил в Ольге что-то схожее с Ниной. В чем была эта схожесть, он так себе и не мог объяснить ни сразу, ни потом. Скорее тут было мнимое, желаемое, идущее от тоски. Но от сознания того, что в Ольге увиделось что-то Нинино, он уже не мог освободиться. И становилось еще тяжелее на душе. Хотелось счастья, полной жизни. Но еще больше не верилось, что такое возможно.
Заново ничего не повторяется, внушал он себе, стыдясь почему-то оставаться наедине с Ольгой.
Находясь все еще в какой-то неизвестности и неопределенности в отношениях с Ниной и чувствуя связанность, мешавшую ему быть свободным, он решил написать ей. Намекнул, что надо как-то прояснить отношения, встретиться, если она не возражает. Сообщил свой институтский адрес, тайно надеясь, что она захочет прийти к нему.