Тут Николаю Сергеевичу виделось общее с дядей Степаном. История и судьба семьи отца Ольги во многом схожа с судьбой семьи Григорьевых.
Сейчас в дом этот тоже наезжали больше гости. Постоянно жила в нем Анна Феоктистовна. Младшая дочь ее уехала в Новосибирск. И уже звала мать к себе.
Николаю Сергеевичу было легко в этом доме, в деревне, среди сибиряков, мужчин — ветеранов прославленных сибирских дивизий.
— Ну вот, теперь я кровно сроднился с сибиряками, — сказал он за разговором с пришедшими посидеть к ним мужиками. — А дочь и сын у меня — это уже настоящие сибиряки. Родились в Сибири. В самой тайге. Будет потом чем гордиться. А сам я горжусь сибиряками с военной поры. Раньше как-то не знал их. А теперь это родство на всю жизнь во мне.
— Да ты и сам на наших похож, — ответила ему Анна Феоктистовна, — гляжу вот на тебя — и сына вспоминаю, Федю… По облику-то и не отличить тебя от наших.
Она относилась к зятю с большим почтением и в то же время сдержанно. Сближения такого, чтобы во всем была открытость, не было. Может, она видела какой-то еще неизжитый непокой в душе его. И потому держала себя на благоразумном расстоянии от их с Ольгой жизни. Этого не мог не заметить Николай Сергеевич, благодарный ей за такую ее природную деликатность.
Перед его отъездом в Ленинград Анна Феоктистовна расчувствованно призналась зятю:
— Стара уж я, сынок!.. И вот рада за вас с Олей. Нелегко жизнь-то сложить. Она ведь как дорога дальняя. Никогда о ней ничего наперед не узнаешь… И натерпишься, и намаешься. А передюжишь все — и счастье твое с тобой. Я-то спокойна теперь. Младшей бы доченьке моей дал бог еще счастья… Тоже согласье у них между собой. Зовут меня, поеду коли зимой. Приберу все в огороде да и поеду… Одной как зимой-то жить.
— И мы квартиру получим, — сказал Николай Сергеевич, питая к Анне Феоктистовне глубокое уважение, — приезжайте и к нам… Должны получить. — Почувствовав какую-то неловкость, вроде бы как в няньки ее приглашает, оговорился: — Спокойно будет вам: Нину в садик устроим, Мишу в ясли.
— Спасибо, сынок, на добром слове, — отозвалась тут же Анна Феоктистовна, явно стесняясь, что вроде бы как отказывает. — Да и младшей-то надо подсобить. Как не подсобить, тоже вот ждут… Не в Олю она, младшая-то. Нетерпелива больно — молода, знамо. — Она помолчала, покивала, покачала головой, думая о чем-то своем, пережитом. И опять смущенно сказала ему, прося: — Олю-то уговаривала, да и с тобой велела ей поговорить… Да вижу, не больно хочет. Оставили бы внучаток-то пока у меня. И мне бы отрада, и им бы здесь вольно. К дочке-то младшей я бы и погодила… Не надо бы мне о себе-то думать, а вот думается.
Эти слова ее, колебания и желания подсказали Николаю Сергеевичу больше, пожалуй, чем все другие разговоры, что и сама она прожила не легкую жизнь и не простую. Такую, о которой не рассказывают. И другое отозвалось у него в душе: что она все еще тревожилась и за них с Ольгой. Виду не подавала, дочери ничего не говорила и ни о чем не спрашивала, но тревожилась… Хотя чего опасаться и бояться?.. А может, она лучше его самого что-то понимала и видела, усомнился он в своей уверенности. Может, все благополучие их с Ольгой — только Ольгина заслуга? И ее вот, Анны Феоктистовны? А его вклада мало или совсем нет пока… Его было соблазнила мысль тещи оставить детей с ней. Но что-то внутри дрогнуло и подсказало, что дочь и сына надо взять с собой. И Ольга этого хочет. И хочет прежде всего ради семьи и ради него самого.
— Да и мне трудно будет, Анна Феоктистовна, без ребят. Вроде бы как и семьи нет без них, — сказал он ей. Помолчал, подумал и признался: — Меня вот все преследует такое чувство, будто я один после войны на свете остался… Многих растерял. И в боях, и вот дома… И все жду, что они вернутся. И знаю, что не дождусь, но жду. А дети вроде бы и есть эти люди, которых ждешь…
Она опять покивала, присела на лавку. Сказала не то себе, не то ему:
— Как тут не понять, понять надо… — Посидела, встала и пошла в другую половину пятистенка, похоже, довольная его ответом.
В тиши сибирской деревни ему впервые, пожалуй, как бы приоткрылась причина возникавшей тревоги и у Ольги, и у Анны Феоктистовны за него. Что такое беспокойство у них было, он видел. Но, как ни пытался, не мог с ясностью ответить себе, чем оно было вызвано. Он Ольгу любил и был всегда к ней внимателен. Но беспокойство у Ольги все равно оставалось. Он каким-то чутьем угадывал и сам страдал, зная, что причина этого ее беспокойства в нем. В такие минуты он старался заглянуть в себя, прислушивался к миру своей души и отвечал с ясной определенностью, что он любит Ольгу. И в то же время что-то ищет в ней, вроде бы то, чего не хватает ему в себе самом…