Подошла бабушка Аграфена. Отерла лицо старика влажным полотенцем. Позвала было Николая Сергеевича к самовару, «откушать с дороги».
— Погоди, — сказал Василий Павлович Аграфене. — Получше мне, поговорим мы с Колей.
И она пошла, шаркая большими валенками.
За перегородкой слышно было звяканье посуды. Костромичев посмотрел на старика. И тот сокрушенно вымолвил:
— Вот оно, Коля…
Николай Сергеевич не ответил. Слова старика вызвали в памяти забывшийся случай с итальянским генералом, захваченным в плен в донских степях. С ним была наша, русская… Солдаты окрестили ее по-своему, прямым словом. Издевались, ненавидя ее больше, чем генерала. А замполит, к удивлению, приказал ее отпустить. Отпустили. И разговоры солдат тут же умолкли. Они что-то и другое поняли, когда увидели ее не рядом с генералом, а одну, одинокую. Увидели в ней человека. Костромичев тогда недоумевал, что ее могло толкнуть на такое?.. Или она была такой, как называли ее солдаты?..
Мысли переметнулись к Юлии, и он спросил:
— Василий Павлович, а ты не помнишь того полицая?
Придвинулся с табуреткой к кровати, с надеждой глядя в неподвижные глаза старика. Было мучительно сознавать, что вроде бы выпытывает и этим мучает его.
— Память-то мутится, Коля, а видеть-то видел. Да ведь и другие, если что, расскажут… Беловолосый, видный ростом… Из Сытнова приехал. Там у них околоток был…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Василий Павлович умер на третий день после приезда Николая Сергеевича. За время его болезни у стариков перебывали почти все односельчане. Их любили. И то, что они жили в большом доме Степана Григорьева, у озера на мыске, тоже как-то выделяло их в селе. Трагедия этого дома ни у кого не выходила из головы.
Костромичев почти все время находился возле умирающего. Старик его не отпускал от себя; приходя в сознание, порывался было что-то досказать, слабел, забывался и повторял уже сказанное. Николай Сергеевич его останавливал, щадя силы старика. Перед самой кончиной Василий Павлович позвал.
— Коля… — вымолвил хриплым, невнятным голосом. Николай Сергеевич склонился к его изголовью, и он успел еще высказать: — Семен… придет…
Поняв все, Николай Сергеевич позвал бабушку Аграфену.
Аграфена Ильинична поспешно подошла, деловито забеспокоилась, шепча молитву и крестясь. Ушла за перегородку и вернулась с блюдцем воды. Поставила его на столик рядом с умирающим, чтобы отошедшая от грешного тела душа не искала водицы, а тут же сразу и омылась…
Этот обычай Николай Сергеевич знал и потому не удивился тому, с каким хладнокровием и заученностью проделала все бабушка Аграфена.
Старик отошел. И, только тут осознав все случившееся, Аграфена Ильинична с утробным, раздирающим душу стоном упала на грудь умершего.
И Николая Сергеевича омрачило разом непостижимое, пугающее своей невозвратностью. Только что было с ним рядом одно, привычное, вдруг на его глазах превратилось совсем в другое. Стало невечным и неживым, ненужным в этом мире, из которого и он сам. Так и с ним случится… И тут же с какой-то определенной ясностью он осознал, что старик все что-то хотел ему сказать особо важное. Но так и не сказал.. Когда старик мог еще что-то сказать, желание его высказаться казалось Николаю Сергеевичу болезненным состоянием. А теперь было сожаление… И он уже каялся перед кем-то невидимым и несуществующим, чтобы тот простил его грех, что сдерживал старика, не давал ему выговориться. И от этого старик недожил, недоделал чего-то важного в своей жизни…
Бабушка Аграфена, видел он, тоже чем-то мучилась. Тем, наверное, что не приняла последнего слова от усопшего…
Гроб с телом покойного был установлен на веранде. Василий Павлович незадолго до болезни успел ее отремонтировать. Снаружи выкрасил в зеленый цвет, а изнутри — и стены и потолок — покрыл белилами.
На белом фоне гроб, обложенный ельником, пребывал спокойно, вечно и торжественно…
Приходившие проститься, замечая, в какой исправности содержал покойный все, берег дом, говорили, что и память будет о нем зато долгая.
Это был первый покойник в доме Григорьевых с того самого дня, как дом построен. До этого часа стены дома не слышали причитаний по усопшему, не пахло в нем ладаном и тлением. Никто никого не провожал отсюда в последний путь. Хозяева, строившие этот дом для долгой в нем жизни, умирали где-то вдали. Уходили, думая, что уходят на время, и не возвращались…
Приехал из Сытнова Семен Григорьев. Он так все и работал в МТС, и жил на казенной квартире. Своим домом на новом месте не хотел обзаводиться, считал, что рано или поздно переберется в Озерковку.