Войдя на крыльцо и увидя на веранде, гроб, Семен подошел, откинул с лица покойного покрывало и стоял в прощальном молчании… Вошли две старушки, и Семен отошел от гроба.
Костромичев видел в боковое окно, выходившее из средней комнаты, как Семен поднимался на веранду. Мешать ему не стал.
Застучала о пол палка, послышались грузные шаги Семена. Николай Сергеевич вышел навстречу, открыл дверь. Семен перекинул тяжелую ногу через порог, вошел.
Они поздоровались, будто недавно расстались.
— Здравствуй, Семен!
— Здравствуй, Коля!
Постояв, как бы присмотревшись друг к другу, молча обнялись.
Семен оглядел просторную чистую комнату в веселой половине, куда его ввел Николай Сергеевич. Она была обставлена самодельной деревенской мебелью: кровать, стол и стулья из выстоявшейся комлевой сосны с мелкими прожилками рисунка. У стены стоял шкаф, буфет из красной, особого сорта ольхи. Это все сохранилось с довоенной поры и с любовью починено было Василием Павловичем.
— Тебя ждал. Гадал, когда приедешь?.. — сказал Семен с запоздалым, теперь вроде бы и ненужным упреком.
Но Костромичев уловил, что это было сказано Семеном и от себя. Что и он, Семен, его ждал.
— Нынче летом надеялся, что приедешь с семьей. Зайдет ко мне, разговоримся… Многие в Озерковку, как и до войны, из Москвы, из Ленинграда приезжают. Спрашиваю, приглашал?.. Что, говорит, приглашать! Домой должен приехать, к себе. И мы-то с тобой встретились тоже по такому случаю. — Семен сел к столу, потрогал и стул, и стол, пошатал. — Клеил все, чистил. До последнего дня мастерил, вот успел. На семь лет Василий Павлович был старше дяди Степана… Обе эти комнаты вам готовил. Ради памяти Степана должен, говорит, приехать Коля. Так он считал…
— Тяжело мне, Семен, здесь бывать.
— А не бывать? Ведь еще тяжелее, — отозвался Семен. — И чем дальше время идет, тем больнее, когда вдали от дома. Не по себе порой становится, вроде бы мать с отцом оставил. Да и как дом свой забыть? Все чего-то и вспоминаешь. Рябину посаженную, колышек вбитый. Я вот и рядом вроде бы, а все равно…
— Тянет и меня, Семен. И я, видно, в душе крестьянин. Но вдали от дома я все перебираю в памяти, как и что тут раньше было. А приеду — ничего нет, все другое. И их никого нет. А я вроде бы жду, когда они придут… Жду, а сам знаю, что не придут.
— Их-то нет, — выдохнул Семен, — это верно… А остальное-то все осталось, есть. Но ты его не видишь, потому что издали на все смотришь.
Оба поглядели в окна, на осеннее озеро и реку, сквозившую сизоватой водой сквозь сучки голых деревьев… Семен поправил руками протез, неловко протянутый под столом, и посмотрел на Николая Сергеевича, вроде бы стесняясь чего-то.
«Как, должно быть, трудно ему с протезом…» — думал Николай Сергеевич и отвернулся, блуждая взглядом по оголенным, стылым кустам и деревьям за окнами.
Как-то само собою через раздумное молчание прорвался разговор о стариках. О прошлом, что помнилось с детства. Эти мысли навевались входившими в дом людьми — мужчинами и женщинами, и пожилыми и молодыми, матерями и отцами с детьми. В этом приходе в дом людей, ранее не бывавших в нем, виделось единение прошлого и будущего. Прошлого для кого-то прибавлялось, как вот и для них с Семеном. Оно выходило из их настоящего…
На другой день были похороны.
По старинному обычаю, все еще соблюдавшемуся в Озерковке, после похорон пришли на поминки.
Были вымыты полы, протоплены печи для воздуха и накрыты столы в двух комнатах. Хлопотала по дому Клава, соседка, и еще две женщины.
С кладбища Николай Сергеевич и Семен пришли вместе. В доме пахло свежестью, студеной осенней водой. Обновленность просторных комнат, людской говор в них напомнили довоенное. Праздники и гостей — многочисленную родню. Но внезапные вскрики бабушки Аграфены, оставшейся теперь совсем одинокой, вернули мысли к настоящему — к смерти и только что свершившемуся погребению, к трагедии, жившей невидимым домовым под этой крышей.
По столам были расставлены кастрюли и глиняные миски с кутьей, сваренной из пшеницы с изюмом и медом. В чугунах и горшках стояло жаркое — картошка с бараниной. На блюдах — белые пироги с ягодами и творогом. Бутылки с водкой и вином. Бабушка Аграфена все сбережения и хозяйские запасы выложила на поминки, сетуя, что ей уж теперь ничего и не надо. Закуски для поминок приготовили соседки и принесли в дом в своей посуде.
Когда сели за столы, наполнили стаканы и стопки, Федот Нилыч Завражный, самый почитаемый в Озерковке старик, встал и сказал сипловатым, почти что с плачем голосом: