— Помянем нашего Василия Павловича, любили мы его, хорошим он был человеком, душой мягкий, и в делах совестливый. Вечная память ему и царство небесное…
Мужчины выпили молча. В тишине стали закусывать. Женщины ели кутью из одних тарелок с детьми. Так уж исстари было заведено в Озерковке — приходить на поминки семьями.
Разговор зашел о хозяевах этого дома — Степане Васильевиче и Дарье Максимовне. Ровесники их, теперь уже сами немолодые, так и называли их по имени — Дарья и Степан. А Николая Сергеевича — Колей. Ему и старались о них рассказать, а заодно и о нем самом, каким он был тогда, и как рос в этом доме.
О Василии Павловиче, умершем своей смертью, говорили не так, как о Степане, Дарье и их Юле, Алеше и Сереже. Они были не умершие, а погибшие. Никто из озерковцев не бросал горсти земли в их могилы. И потому их не называли покойными, как Василия Павловича. О них говорили так же, как и о самом Николае Сергеевиче, который был, когда были живы они, — Николкой… Это он невольно уловил, и его охватил жутковатый холодок, что он тоже вместе со всеми с «ними» теперь вроде бы как уже «был». Да и сам он отделял себя от того Николки, чувствуя, что теперь есть как бы совсем другой «он»…
К нему и к Семену подсел старик Завражный. Приблизился из того прошлого, о котором сейчас вспоминали… Завражный и тогда, до войны, казался Николке стариком. И теперь был таким же стариком. По-прежнему слыл рыболовом, со своими тайнами и причудами.
— Вот всех и помянули, и припомнили, — сказал Завражный Николаю Сергеевичу, сближая в его сознании расстояние между «были» и «есть». — О Степане, обо всей вашей семье только и можно сказать хорошее. Правдивой жизни были люди, что и говорить… Родни-то у Степана много… И Семен вот родня, как же — Григорьев.
— Мы с Николаем вдвойне родня. Крещенные в одной купели, — отозвался Семен. Беспокойно, будто куда торопясь, задвигался на стуле, разволновался и от разговоров, и от выпитого. — А вот как вышло… Дом-то Степана опустел. А кто бы подумал? Корни-то Степановы, казалось, уж навеки бы на этом мысочке в землю пущены.
Николай Сергеевич почувствовал стесняющую неловкость, будто был в чем-то непростительно виноват и перед Семеном, и перед Завражным. И перед всеми пришедшими сюда. Сидел и прислушивался не к самим этим разговорам (ему казалось, что он уже давно их слышал), а к шуму и гулу в доме. Этот шум был более значим для него. Он его и звал к чему-то, и тревожил, как зовут и тревожат шорохи ветра в верхушках дремучего леса в пасмурную, глухую непогоду.
Николай Сергеевич пробыл в Озерковке еще один день и уехал. Уходил из дому под тоскливым взглядом бабушки Аграфены.
Она причитала, провожая его. Глухо и безысходно жаловалась на свою долю, ни на что уже не надеясь. По ее старушечьим рыхлым щекам скатывались выжатые горем из мутных глаз слезы.
Была светлая осень. Ясное и прозрачное, с видом в далекую даль утро. Холодный, с сизым отливом блеск озера. Вода в нем остудилась, и оно свинцово отяжелело. К себе не звало, а привлекало только глаз. Хотелось взглянуть на него издали. Как и на унылое одиночье огородов и полей, тоже не зовущих, а только грустью привлекавших. Возникало желание попересыпать в ладонях зерно на току, подержать в руках тяжелые кочаны капусты.
Дома, в Ленинграде, первое время и помнилась только одна бабушка Аграфена: стояла на крыльце, глядела ему вослед невидяще, глухо подвывала. И ему, уходившему, все время хотелось оглянуться… И дома хотелось оглянуться, когда он думал об этом своем уходе…
Потом это видение постепенно исчезло. И все вроде бы забылось. От бабушки Аграфены пришло письмо (писала Клава). В письме не было жалоб. Аграфена Ильинична водилась с ребятишками Клавы. И грустные мысли Николая Сергеевича сменились другими — уже светлыми думами об Озерковке. Думы углублялись радужными мечтаниями. Его снова тянула туда какая-то неодолимая сила. Грезились умилительные картины детства и юности. Возникало желание, чтобы все это увидели и дети его.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Подошло лето. И в конце июля они приехали в Озерковку всей семьей.
Но вышло все как-то нескладно. Через неделю слегла бабушка Аграфена. Крепилась, старалась бодриться и вдруг занемогла. Ольге вместо отдыха пришлось за ней ухаживать. Пора была страдная, кончался сенокос, начиналась жатва. Люди находились в поле.
Каждый день вечером, после того как пастух пригонял коров с пастбища, приходила Клава. На левой руке она держала сына, которому было около года. В правой — отвисала корзина с молодой картошкой, овощами, трехлитровой банкой молока…