Он только пожал плечами и указал на сигареты, как бы напоминая, чтобы я их забрал.
— Да, ерунда, — я снова старался говорить непринужденно, но ничего не вышло. — Оставь себе.
— Мне не разрешат, — он отрицательно покачал головой.
Я ничего не ответил, только махнул рукой, как бы говоря: «Я договорюсь, не беспокойся», — и вышел из комнаты.
Через несколько дней мы с Дороти вновь пришли к Эрику. Он сидел на стуле напротив нас и, как всегда, много курил. Надо признать, теперь вся картина гораздо больше напоминала цивилизованную встречу адвоката со своим клиентом, а я, как будто, был тут просто «для мебели». Сначала Эрик был молчалив, но по его взгляду я понял — ему не нравилось, что Дороти тоже знала историю. Думаю, отчасти потому, что она, как ни старалась, не могла скрыть жалость.
Большую часть времени Стоун смотрел мимо нас, куда-то вдаль на белые стены и переводил взгляд, только когда отвечал на вопросы, да и то не всегда. Руки он держал на столе, и так как бинты ему сняли, шрамы на запястьях были теперь обнажены. Увидев их, я удивился, как парню удалось выжить. Это были не аккуратные неумелые подростковые шрамы. Теперь они шли вдоль, рассекая рисунок вен по всей длине. Это выглядело не просто не привлекательно, это выглядело по-настоящему страшно, и я старался больше не задерживать взгляд на запястьях Эрика. Совершенно точно, будь у него еще несколько минут одиночества, он бы сейчас не сидел перед нами.
— Послушай, Эрик, — говорила Дороти, — Вот что мы сделаем: мы дадим полную характеристику личности твоего отца прежде, чем обвинитель начнет допрос. Уверена, присяжные не останутся равнодушными.
— Нет, — парень отрицательно замотал головой. — Я не буду ничего рассказывать в суде.
— Но, Эрик, иначе мы не сможем…
— Нет, — перебил он.
В общем, как человек и как мужчина, я отлично понимал Эрика. Я бы тоже не стал рассказывать дюжине незнакомых людей о таких подробностях. Но как судебный психиатр я знал, что только так можно переманить присяжных на свою сторону, а в наших судах именно это было главным. По большому счету, не имело никакого значения, ни само преступление, ни доказательства, ни справки и диагнозы. Главное — заставить присяжных встать на твою сторону, главное — заставить их сопереживать, испытывать жалость или ненависть.
— Хорошо, послушай, — вступил в разговор я. — Тогда можно поступить следующим образом: Дороти будет говорить, а от тебя потребуется лишь подтверждение ее слов. Пойдет?
Он кивнул, но при этом я видел, как неприятна была ему вся эта затея. Он смотрел на меня как на предателя, разболтавшего все государственные тайны его маленького королевства.
— Я только не понимаю, Миллер, к чему это все? — Спросил он. — Это же не отменяет того, что я убил своего отца…
— Знаешь, я думаю, учитывая обстоятельства, которые непосредственно предшествовали моменту убийства, это поможет нам свести все к состоянию аффекта…
— Миллер! — Он опять не дал мне договорить. — Я украл ключ от ящика с патронами за день до этого! Какой аффект!
Черт, эта деталь совершенно вылетела у меня из головы!
— Послушай, — вступила Дороти. — Мы свяжем это с обстоятельствами того вечера и глубокой психологической травмой, — она замолчала на секунду, как будто готовясь к очень важному заявлению. — В тот вечер он избил тебя или… — она слишком затянула паузу, подбирая нужное слово, хотя, оно было вполне очевидным.
— Или, — быстро утвердительно ответил Эрик. — Но кому какое дело!
— Вот видишь, — Дороти, кажется, немного воодушевилась, но я не понимал, почему. — После такого ты просто не мог отдавать себе отчет в своих действиях.
— Нигде это не записано, а значит, мисс Честертон, ничего не было, — отрезал Эрик.
— Но ведь должны были остаться следы…
— Никому это было не нужно, никто ничего не проверял! Никаких следов!
— Не надо отчаиваться, — продолжала Дороти. — Я верю, что мы сможем убедить присяжных.
— Все бесполезно, и вы это знаете, — Эрик встал и направился к двери. — Я устал, простите, не могу больше разговаривать.
С этими словами он постучал в дверь. На стук прибыли два санитара, которые отвели его в палату.
Оставшееся время мы редко бывали у Эрика и все больше находились в разъездах. Мы навестили даже патологоанатома, который делал осмотр тела отца Стоуна и заключение о смерти, в надежде отыскать хоть какую-нибудь зацепку. Но все было тщетно — ничего такого, что нам ни было бы уже известно, мы не находили.