— Твой отец дал.
— И как тебе?
— Никак, — я пожимаю плечами. — Ничего нового.
— Послушай, у нас есть один мальчик…
Элис начинает снова говорить о своей работе. Она всегда знает, когда надо менять тему.
Мне легко с ней. Зная о самых скрытых уголках моей души, она никогда не старается копаться в них. Она никогда не рвется в закрытые двери, хотя почти все мои двери так и остаются закрытыми. Все мои двери наглухо заколочены. Элис, она замечательная, она не идет напролом и не долбит по моим стенам кувалдой. Впрочем, этим занимается Фрэнк. Он не оставляет меня в покое. Весь этот год мы часто встречаемся и много разговариваем. Он подсовывает мне книги и журналы по психологии, а потом пытается обсуждать их со мной. У него не всегда выходит, но он не отступает. Иногда мы ругаемся. Вернее, иногда я просто начинаю кричать на него и посылаю ко всем чертям. Но и тогда он не сдается. Иногда после наших встреч я возвращаюсь домой совершенно разбитым и раздавленным. И тогда Элис — моя спасительная гавань. Она всегда моя спасительная гавань. Она не стремится погрузиться в мой шторм. Она ждет на берегу. Но я знаю, что никто не понимает меня лучше, чем она. И никто не знает обо мне больше, чем она. Она знает даже то, что неизвестно ее отцу, потому что только она находится рядом, когда я просыпаюсь почти каждую ночь от кошмаров. Только она видит, как тогда у меня трясутся руки. Только она чувствует, как учащается мой пульс, как тяжело мне становится дышать. Она знает обо мне очень много. Она знает о самых темных сторонах моего прошлого. Но она никогда не лезет мне в душу. Мне иногда кажется, что они с Фрэнком просто поделили обязанности. Ну и бог с ними! Я же говорю, вся моя жизнь — это сплошной сеанс психоанализа.
— Так вот, этот мальчик, — продолжает Элис. — Джошуа, ему тринадцать лет. Он ни с кем не разговаривает, даже с другими ребятами. Его мама привезла к нам. Она очень обеспокоена тем, что происходит с ее сыном. У него на теле постоянно появляются синяки и ссадины, но так как он ничего не рассказывает, она не знает, откуда они. Скорее всего, его бьют старшеклассники, но это надо еще доказать, — Элис делает паузу и смотрит на меня. — Я подумала, может, ты попробуешь с ним поговорить?
— У тебя есть его карта?
— Да, — она достает из своей холщовой сумки большую папку и протягивает мне.
Я начинаю читать, хотя то, что я читаю, не имеет значения. От того, что я читаю, нет никакой пользы. Как не было никакой пользы и от того, что когда-то читал Фрэнк Миллер в моей карте.
Джошуа Кеннет, тринадцать лет. Попал в центр по настоянию своей матери, Патриции Кеннет. На теле обнаружены синяки и множественные ожоги, похожие на те, которые остаются от сигарет. Такие ожоги обнаружены на руках, на животе и на спине. Патриция Кеннет воспитывает ребенка одна с тех пор, как ее муж, отец Джошуа, пять лет назад погиб в автомобильной катастрофе. С тех пор, по ее словам, мальчик стал очень замкнутым. На фоне гибели отца у Джошуа развилась сильная депрессия и немотивированная агрессия. Посттравматический синдром, одним словом. Какое же удобное слово они придумали, чтобы обозначать любое отклонение от нормы! Что бы с вами ни происходило, посттравматический синдром будет самым подходящим диагнозом. По крайней мере, на первое время, пока они не разберутся, в чем суть. Но как же им разобраться, если вы ничего не говорите!
Как утверждает Патриция Кеннет, у Джошуа не складываются отношения с одноклассниками и другими ребятами в школе. Учителя часто жалуются на его агрессивное поведение. Поэтому они резонно предполагают, что синяки и ожоги — следствия стычек со старшеклассниками.
Помню, когда меня арестовали, тоже предположили, что мои синяки были следствием драк со сверстниками. Это очень удобное предположение, особенно, если ты его не опровергаешь. Еще можно предположить, что ты упал с лестницы. Это кажется абсолютным бредом, но и до этого доходит. Это очень удобно. Это даже удобнее, чем посттравматический синдром.
Мальчики всегда дерутся, так уж устроен мир. Прекрасная фраза! Это сказала женщина, которая пыталась говорить со мной после того, как я выстрелил в своего отца. Она была уже третья или четвертая — не помню. Синяки тогда почти зажили, и она записала в карточке, что я, скорее всего, часто дрался с мальчишками на улице, что являлось проявлением моей немотивированной агрессии. Если почитать записи в моей карте, сделанные до того, как появился Миллер, то я был очень агрессивным ребенком. Я был просто монстром.
Я сижу на полу, изучая карту Джошуа Кеннета. Я стараюсь читать очень внимательно, но в этом нет особого толку, потому что диагнозы стандартны и почти дословно повторяют целые абзацы из учебников и энциклопедий. Джош милый мальчишка, судя по фотографиям.