— А что такое с твоими родителями? — спрашиваю я.
— Ничего, — он опускает глаза.
— Марио, — я очень настойчив, — ты должен сказать, иначе нам придется им сообщить. Они обижают тебя?
— Не надо, не говорите им! — повторяет он. — Просто не надо им говорить…
— Почему ты сюда пришел? — продолжаю.
Я внимательно рассматриваю Марио и замечаю синяки. Я беру его за руку, закатываю рукав рубашки. Он одергивает руку и прячет ее. Да, не такой уж он смелый на самом деле.
— Что с тобой случилось? Кто это сделал? — я указываю на синяки.
Психологи бы дня три возились с этим парнем, пытаясь разговаривать. Потому что так, как сделал я, делать нельзя ни в коем случае. Нельзя прикасаться к детям, а уж тем более вот так бесцеремонно закатывать им рукава. Нельзя давить на детей. Нельзя оставаться с ними без наблюдения. Нельзя, нельзя, нельзя. Это, по-моему, самое любимое слово психологов. Но мне проще — я ведь не психолог, и тут я в качестве волонтера, так что могу делать, что захочу.
— Это кто-то из твоих родителей? — продолжаю.
Марио мотает головой.
— Я упал с лестницы, — наконец говорит он.
Ну все понятно, парень! Теперь мне с тобой все понятно. Я хорошо знаком с этими лестницами.
— Да, — понимающе киваю, — я тоже в детстве часто падал с лестницы. Именно такие следы от этого остаются. Могу поспорить, на другой руке тоже!
Марио прячет и вторую руку, а я продолжаю.
— Лучше говори, что неудачно залез на дерево или поранился, играя в саду. Это больше похоже на правду, хотя тоже ерунда. Но уж более правдоподобно, чем лестница.
Некоторое время мы молчим. Потом он замечает шрамы у меня на запястьях, берет мою руку и начинает рассматривать.
— Откуда это? — спрашивает он.
— С лестницы упал, — очень серьезно отвечаю я, глядя ему в глаза.
Повисает минутная пауза. Я уже встаю, чтобы выйти, когда Марио вдруг обращается ко мне.
— Это на самом деле была не лестница. Ниоткуда я не падал.
— Знаю, — отвечаю я.
— Тебя тоже бил твой отец? — продолжает мальчик. — И ты говорил всем, что упал или поранился в саду?
Я как будто застываю на месте и смотрю прямо на Марио. Он тоже не сводит с меня своих черных глаз. Я ничего не говорю — только киваю в ответ.
— Тогда скажи им, чтобы не говорили моим родителям, что я здесь! — умоляет он.
— А что с твоей мамой, Марио?
— Она все ему расскажет, — он мотает головой.
Я забегаю в холл — там только Элис и девушка за стойкой администратора.
— Ты уже сообщила его родителям? — спрашиваю Элис.
— Нет, — она удивленно смотрит на меня. — Никак не могу дозвониться. Они не берут трубку.
— Отлично! Не надо им пока ничего говорить.
— Джон! — она отводит меня в сторону. — Ты что! Мы обязаны сообщить им…
— Не надо, Элис! — настаиваю. — Он же от них сбежал сюда! Он надеется тут от них спрятаться!
— Джон! — Элис продолжает рассказывать мне о правилах. — Мы в любом случае обязаны им сообщить, а потом уже будем разбираться.
— Черт вас подери! — не выдерживаю я. — У него такие синяки на руках! Отец его бьет! Он просто умолял меня не сдавать его родителям!
— Господи! Откуда ты уже все узнал?! Откуда узнал про синяки?
— Элис, — я пропускаю ее последнюю реплику мимо ушей. — Погоди хотя бы пару дней. Дай мне хотя бы поговорить с этим мальчиком. Давай все выясним, а потом будем думать.
— Так нельзя. Мы не можем оставить его тут без ведома родителей.
— Значит, давай заберем его к нам на пару дней!
Я не хочу отпускать Марио. Я просто не могу отпустить его. Я как будто вижу в нем самом себя. Это странное чувство — никак не объяснить словами. Я чувствую, что ему дома совсем плохо. Я чувствую, что ему очень нужна помощь. Я чувствую, что ему нельзя возвращаться к родителям.
— Джон! — Элис смотрит мне в глаза. — Так нельзя. Это будет уже похищение. Мы не можем…
— Ну хотя бы до завтра давай подождем! Ну пусть побудет здесь! Я могу остаться с ним.
Я готов даже встать перед ней на колени — так мне не хочется возвращать Марио домой.
— Я прошу тебя! Скажешь, что не дозвонилась до его родителей, к тому же, ты и вправду не дозвонилась.
— Господи, Джон, — говорит она некоторое время спустя, когда решение оставить Марио в центре хотя бы на одну ночь принято. — Что такого ты нашел в этом мальчике?
— Не знаю, — отвечаю. — Он очень напоминает меня в детстве.