— Нет, — тихо ответил Джон. — Дженни тут ни при чем. Это все я. Это я схожу с ума. — он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, от которого сердце буквально замирало. — Мне кажется, у меня никогда не получится. Не получится стать нормальным. Элис, я стараюсь. Я, правда, стараюсь изо всех сил. Я старался. Но больше просто не могу. Я не могу бороться с самим собой. Я не могу победить эти кошмары.
В последнее время Джон очень мало спал. Если раньше он засыпал и мог проснуться от своих ужасных снов посреди ночи или уже под утро, то теперь они приходили, едва он закрывал глаза. Салливан мог не спать трое суток, а потом просто вырубался. Но очень скоро он просыпался в поту от кошмаров. Он даже пытался принимать снотворное, но от этого становилось только хуже. Если Джон принимал таблетки, ему удавалось заснуть, но он не мог проснуться, когда начинались сны. Если он принимал таблетки, ему приходилось проходить через весь сон целиком. И это изматывало его.
— Джон, — продолжала я. — Давай поговорим! Давай поговорим о тебе! Ты же все время молчишь. Ты стал таким замкнутым. Я не узнаю тебя.
— Прости меня, Элис. Кажется, я не оправдал твоих надежд. Кажется, я оказался обыкновенным психом. Кажется, меня просто нельзя спасти.
— Я люблю тебя, Джон Салливан! — я повысила голос. — Я сказала, что никогда не отпущу тебя, и так и будет. Просто скажи, чем я могу помочь! Что я могу сделать, чтобы тебе стало хоть немного лучше?
— Ты же не можешь изменить прошлое, — горько ответил Джон.
— Не могу, — кивнула я. — Но я могу помочь тебе двигаться вперед.
— Я бы предпочел никуда не двигаться. Потому что если ты двигаешься вперед, у тебя неизбежно появляется все новое и новое прошлое. А я не хочу этого. Мне просто хочется закрыться где-нибудь одному и никогда больше не выходить.
— Этим ты ничего не добьешься.
— А я и не хочу ничего добиваться. Пусть уж лучше вообще ничего не происходит.
Мы сидели и молчали. Потом Джон снова посмотрел мне в глаза.
— Элис, — сказал он, — я бы хотел уехать. Я бы хотел уехать куда-нибудь и побыть один. Я не хочу пугать тебя. Я вернусь потом. Но мне просто необходимо побыть одному. Мне просто необходимо обо всем подумать. Мне просто необходимо во всем разобраться.
— Ты хочешь уйти от нас?
— Только на несколько дней! Ты же знаешь, без вас я вообще ничего не значу. Без вас меня просто нет. Я прошу тебя отпустить меня. Ты справишься с Марио?
— Справлюсь, — я положила голову ему на плечо. — Я-то справлюсь, а вот справишься ли ты! Я же вижу, тебя что-то мучает, Джон…
— Меня всегда что-то мучает, Элис. Ты же знаешь, у меня по прогнозам всегда шторм. Но сейчас мне просто надо побыть одному. Пойми, я боюсь сам себя. Я не хочу, чтобы это задело вас с Марио. Я не хочу ранить вас своими истериками. Я не хочу, чтобы вы видели мои срывы.
— Я не могу удержать тебя, Джон. Я только надеюсь, что тебе это поможет, и ты вернешься с новыми силами.
— Спасибо тебе, Элис. Спасибо, что понимаешь.
Как будто у меня был выбор. Как будто Салливан оставил мне выбор! Я любила этого парня больше жизни. Любила его с нашей первой встречи. Любила не только его красивое лицо и атлетическое тело, я любила всю его израненную душу, его разбитое сердце, его обманутые надежды. Я любила его вместе со всеми его призраками, демонами и кошмарами. Я принимала его со всей болью, которая была в нем. Порой я видела, как эта боль разрывала его изнутри. И в такие моменты я готова была взять всю ее себе. Если бы только был способ сделать это! Если бы был способ принять часть его страданий, я бы, не задумываясь, пошла на это. Иногда я думаю, представься мне возможность изменить прошлое, я бы сама убила его отца еще до того, как он узнал, что у него родился мальчик.
Вы, наверное, думаете, как земля носит таких монстров, как Дэвид Стоун. Я тоже об этом думаю. Я думаю, как же они еще дышат. Но потом я прихожу в центр и слышу все эти истории несчастных детей. И кроме боли в них чаще всего мне слышится слово «равнодушие». Мы не хотим видеть такое. Мы не хотим знать о таком. Мы отказываемся верить в существование чудовищ. Мы так отчаянно хотим сделать мир лучше. Мы так отчаянно хотим наполнить его любовью и состраданием. Но прежде чем наполнять, нам следует самим научиться состраданию. Только это очень нелегко, потому что сострадать — значит страдать вместе с кем-то. А это значит — принять на себя часть его боли. Тем временем, мы, одержимые благими намерениями, продолжаем отворачиваться от всего плохого. Мы отворачиваемся от монстров, чтобы не пускать их в свой маленький чистый мир. Но мы не думаем, что, отворачиваясь от монстров, мы отворачиваемся и от тех, кого они мучают. Мы отворачиваемся от таких, как Джон Салливан. От таких, как Эрик Стоун. Не желая замечать насильника, мы не видим и его жертву. В своем эгоистичном желании видеть только хорошее, мы отворачиваемся от Дженни Стоун, от Молли Нидл, от Риты Коннор, от Марио Бискотти. Мы не пускаем их в свой мир, потому что они несут слишком много боли. Мы не пускаем их в свой мир и тем самым обрекаем на смерть. Так как же после этого мы можем называть себя милосердными и говорить о сострадании! Сострадание — страдание вместе с кем-то. Если бы каждый живущий на земле набрался мужества взять на себя хотя бы крохотную часть той боли, которую испытывают все эти несчастные дети, мир стал бы лучше. Я уверена в этом. Но мы слишком озабочены тем, чтобы оградить себя от реальности, и не важно, сколько детей при этом пострадает.