У Кислякова стала медленно отваливаться челюсть.
— Ребята, да вы что?.. Я тоже люблю юмор, но...
И вдруг увидел, что это серьезно, что никто шутить не собирается. Сел, закинул ногу за ногу, достал сигареты.
— Виктор Антонович, я готов ответить на все ваши вопросы. Прикажите вести протокол!
Чекур удовлетворенно кивнул.
— Отлично! Все, кроме Агеева, свободны! — И добавил миролюбиво: — Миша, ты только не обижайся, такое, понимаешь, совпадение...
Кисляков — сама официальность.
— Виктор Антонович, я все понимаю. Задавайте ваши вопросы.
Чекур смущенно поскреб лысинку.
— Нас, Михаил Алексеевич, интересует, с какого года ты стал отдавать белье в прачечную, когда, где, какие получал метки.
Капитан уселся капитально, прокашлялся.
— По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. Использую услуги прачечной города Зальмала с осени семьдесят пятого года... — Кисляков диктует свои показания четко, размеренно, изредка бросая взгляд на бумагу — успеваю ли я записывать. — В приемном пункте номер восемь я приобрел партию пришивных матерчатых меток установленной формы. Ими я пользовался в течение трех лет до июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года...
Чекур, досадливо морщившийся, слушая эту бюрократическую тягомотину, обрадовался возникшей паузе, спросил, надеясь вернуть Кислякова к нормальной человеческой речи:
— И хватило тебе одной партии на три года? Экономный...
Кисляков тем же степенно-размеренным тоном поясняет:
— В партии было сто меток с несмывающимися цифрами. Мелочь я стирал сам.
— Понятно, — почему-то вздохнул Чекур. — Продолжай, Михаил Алексеевич.
— Белье в прачечную я отдавал до семьдесят восьмого года, то есть до того момента, как женился... — Чекур хмыкнул удивленно, но промолчал. — После женитьбы у меня не было необходимости пользоваться услугами прачечной, поэтому оставшаяся часть меток хранилась в конверте среди вещей, а впоследствии за ненадобностью они были утрачены или выброшены...
Чекур задумчиво качает головой, записывает что-то в настольный календарь. Кисляков продолжает рассказывать. Голос его звучит монотонно-усыпляюще, устоявшиеся протокольные штампы так и сыплются с тонких, надменно поджатых губ: «категорически утверждаю», «по месту личного местожительства...» Заканчивает Кисляков на торжественно-грозной ноте:
— Факт обнаружения расчлененного трупа женщины, завернутого в простыню с меткой, выданной на мое имя, могу объяснить лишь вопиющей технической ошибкой и халатностью работников приемного пункта...
После ухода Кислякова Чекур встал и зашагал по кабинету.
— Ну, Агеев, выкладывай свои соображения.
Я просмотрел записи.
— Мне кажется, Виктор Антонович, надо осторожно проверить соседей Кислякова, женщин, с которыми он имел связь до женитьбы. Возможно, кто-то брал простыню в стирку и забыл вернуть...
Чекур одобрительно покивал.
— Дельно, Дима, дельно. Надо, надо прощупать связи Кислякова. Сам-то он, скорее всего, к преступлению не причастен, но кто-то из лиц, с кем он соприкасался за эти годы, может навести нас на верный след... Вот ты этим и займешься!
Я пытаюсь увильнуть от нового поручения.
— Виктор Антонович, у меня Худяковы. Снимаете?
— Ни в коем случае! Работай параллельно! Ты у нас молодой, талантливый, тягачок, как говорится, с тебя и спрос двойной. Завтра доложишь, что узнал.
Он сует мне в руку бумажку и снимает трубку телефона, давая понять, что разговор окончен. Я тихонько выхожу из кабинета.
Это и есть стиль Чекура — напористо-требовательный, беспощадно-жесткий, не признающий слов типа «немыслимо», «невыполнимо». Рассказывают, что однажды он вызвал начальника районного угрозыска, вот так же всучил листок из блокнота: «Узнай, кто живет по этому адресу!» Тот возроптал: «Я вам не мальчик на побегушках, я начальник угрозыска...» Чекур выслушал невозмутимо, сказал, не повышая голоса: «Сегодня ты — начальник, а завтра будешь участковым. Это я тебе обещаю, если не выполнишь моего приказа. Не до чинов, старичок, надо раскрыть преступление». И «старичок» покорно взял листок и пошел узнавать, кто живет по данному адресу. А узнав, понял, почему это обычное, на первый взгляд, поручение было дано не рядовому сотруднику, а опытному розыскному зубру, каким и был тот начальник.
Я разворачиваю бумажку. Там только одна фамилия — Самборская. Через час я уже знаю, что зовут ее Мария Казимировна, что она одного с Кисляковым года рождения, что в интересующее нас время жила в одном с ним доме. По образованию медик, последнее место работы — Станция скорой медицинской помощи.